Светлана представила, как выглядела эта сцена. Настасья Николаевна всегда любила пожаловаться, поприбедняться. Как увидит что, сразу начинает горестно качать головой, словно сирота казанская. Впрочем, она и была «сиротой». Дети ее разъехались, навещали мать редко, хотя то один, то другой присылал ей деньги в поддержку. Но уж очень любила Настасья Николаевна что-нибудь задаром получить. И, увидев корзинку с грибами, не удержалась.
А Елена Васильевна, естественно, тут же все и отдала. Даже горсточку себе не оставила. «...Как врачи установили — отравление. Судя по всему, затесалась бледная поганка. Будь Настасья позорче, конечно, сразу бы ее разглядела. Но ведь у нас все опытные грибники. Как могли спутать — непонятно. Наверное, Настасья и рассматривать не стала, вывалила все на сковородку и сразу зажарила. Может, и могли бы ей помочь, если бы она не прилегла и не уснула. А потом уже ничего нельзя было сделать».
Оксана оторвалась от письма и, нахмурившись, посмотрела на Светлану.
«...Только на второй день Зина спохватилась: что это Настасью не видно и не слышно?»
Светлана снова почувствовала, как холодный ком в груди начинает увеличиваться.
— Кто же это принес? — недоумевая, спросила Оксана.
— Читай дальше.
«Я пошла к участковому и все рассказала. Он начал расспрашивать, но так и не смог выяснить, кто принес подарок. А я как только выхожу на крыльцо, вспоминаю, что тут стояла эта проклятая пестрая корзинка, и мне становится не по себе. И зачем я ее только взяла?»
— М-да, — покачала головой Оксана.
И они обе замолчали.
— Вот тут Елена Васильевна пишет: «проклятая пестрая корзинка». Может, по корзинке можно узнать, чья?
— Теперь, наверное, когда стало известно, что тетя Настя умерла, никто и не признается. Нам же постоянно то яйца, то сметану, то картошку приносили. Ты и сама знаешь...
— Да, но как правило, все же в дом-то заходили.
— Ты о чем, не понимаю?
— А о том, что все это выглядит как-то... странно.
У Светланы отчего-то было неспокойно на душе. Почему-то ей казалось, что эта треклятая корзинка появилась неслучайно.
— Да... Мама часто говорила: пришла беда — отворяй ворота. Я считала — глупость. А теперь вижу, и в самом деле бывает именно полоса несчастий. Как будто одно влечет за собой другое. Надо что-то сделать, чтобы выйти из этой полосы. Только зэ квесчен из хау? — проговорила Оксана по-английски, но с нарочито русским акцентом. — Вопрос в том, как?
«И в самом деле. Когда же началась эта полоса несчастий? — задумалась Светлана. Впрочем, так ли уж важно, когда именно началась? Главное, когда она закончится».
— Ладно, — тряхнула головой Оксана. — Я ведь шла зачем... — вспомнила она, переводя разговор на другую тему — Помнишь, я тебе говорила про нашу пациентку — жену Казимира Александровича, режиссера Нового музыкального театра?
— Ну?
— И после передачи мы разговорились с ней про тебя. Казимир Александрович согласился встретиться с тобой. Правда, сразу предупредил, что никаких обязательств пока брать не будет...
— Я же тебе еще тогда сказала: не сходи с ума. Что я могу ему предложить? Я ни с одним театром не сотрудничала. У меня нет никакого опыта.
— Но рано или поздно надо начинать.
— Не с такого же режиссера.
— А почему нет? Ты просто покажешь ему свои эскизы.
— Какие эскизы?
— А про постановки, которые делала с Еленой Васильевной, забыла? — напомнила Оксана.
— Что я там делала? Больше смотрела.
— Ну да! Смотрела! Зря, что ли, Елена Васильевна восхищалась твоими костюмами!
То была инсценировка стихотворения Лермонтова «Три пальмы». Поэт-рассказчик декламировал стихотворение, а танцевальная группа под музыку исполняла номера. Елена Васильевна уступила настоятельным требованиям своего коллектива и не столько ставила, сколько пыталась удержать их в рамках. Потому что «караванщики» норовили исполнить что-то вроде танца с саблями, а «три пальмы» настаивали на том, чтобы их тему взяли из какого-нибудь индийского кинофильма. Елена Васильевна и смеялась и огорчалась. Но ей не хотелось гасить энтузиазм творческой группы, и она помогала им чем могла. В основном придумывала, как можно сделать более дешевые костюмы.
Быстрее всего удалось справиться с костюмом для трех пальм. Они сшили юбочки из темно-зеленой бахромы, надели облегающие водолазки и коричневые колготки. На голове у них были повязки из той же самой бахромы. Для Ручья подошло голубое прямое платье с разрезами по бокам и длинный шарф. С караванщиками тоже дело обстояло довольно просто: шаровары, широкие кушаки и клетчатые штапельные платки с ободком — вроде «арафаток». Платки эти периодически вызывали приступы веселья — каждый норовил натянуть их на себя.
