«Дочь Вашего Величества здесь уже десять дней. Она — воплощение всех моих надежд, — восторженно писал Наполеон. — И вот уже два дня я доказываю — ей свои нежные чувства и получаю от нее доказательства такой же нежности ко мне. Эта чувства соединяют нас — мы отлично подходим друг другу. Я составлю ее счастие, а своим я обязан Вам, дорогой брат мой и тесть. Позвольте поблагодарить Вас, Ваше Императорское Величество, за великолепный дар, который я получил из Ваших рук. И пусть Ваше отцовское сердце радуется счастием Вашего дорогого дитяти…»
Со своей стороны Мария-Луиза тоже известила отца о своей судьбе.
«Я не смогу в достаточной мере возблагодарить господа за ниспосланное мне столь огромное счастие», — писала она в Вену.
Однако все кончилось, когда наступило время поражений, когда рухнула великая Империя и когда из жизни Марии-Луизы навсегда исчез человек, которого, по ее словам, она так нежно любила. И так же просто, как ее сердце некогда приняло ненавистного с детства Наполеона, она подарила себя любовнику, который заставил ее забыть даже о долге матери…
А пока…
Истинная дочь своего отца, Мария-Луиза за несколько недель стала искусной любовницей, отличавшейся (что особенно нравилось Наполеону) богатой фантазией. Одержимый мечтой о наследнике, он увлекал императрицу на огромное ложе и прилагал все старания, дабы оплодотворить ее. И она дарила ему восхитительные ночи — правда, несколько утомительные для человека его лет, несущего к тому же бремя власти. По утрам великий император вставал с трудом. У него болела голова, он покачивался, как пьяный, и смотрел на окружающих едва ли не с отвращением. Разумеется, ему совершенно не хотелось заниматься делами Империи. Но это переутомление не умеряло любовного пыла государя. Для него не было тогда ничего важнее, чем зачать наследника, и он иногда ублажал императрицу несколько раз в день.
Зная, как страстно он хочет сына, Мария-Луиза очень скоро довела вполне здорового сорокалетнего мужчину до совершенного изнеможения…
Что было тому причиной? Безудержный темперамент восемнадцатилетней женщины? А может, строгий наказ отца, который она покорно выполняла? Ибо Мария-Луиза отправилась во Францию с определенной миссией. Отец поручил ей извести Наполеона, лишить его физических сил и рассудка и, приблизив тем самым конец тирана, освободить от него Европу.
Правда ли это? Трудно сказать. Однако в течение четырех лет она вела себя так, словно и впрямь осуществляла коварный план австрийского императора…
— Наверное, боги скоро заберут меня к себе. — Аттила с грохотом поставил кубок на стол, и Эдекон, верный слуга, повинуясь только ему одному понятному знаку господина, вновь наполнил его. Раб и хозяин были вместе уже столько лет, что Эдекон осмелился спросить:
— Вы видели вещий сон?
— Нет, — глухо проговорил вождь гуннов, прозванный врагами-христианами Бичом божьим, — но я ничего больше не хочу. Ничто не тешит меня, не забавляет, не заставляет мою кровь быстрее бежать по жилам. Жизнь больше не нужна мне, а я не нужен жизни. Пускай сыновья… — тут Аттила едко усмехнулся, — пускай сыновья попытаются заменить меня и на поле брани, и в походах, и в переговорах с римлянами.
Эдекон только горестно вздохнул. Аттиле было уже шестьдесят, и своим отпрыскам — а их у него насчитывалось шесть десятков, точно по числу прожитых лет, — он, разумеется, казался цеплявшимся за власть стариком. Пять главных сыновей вождя горели желанием поскорее разделить созданное отцом государство. Они постоянно грызлись между собой, то и дело хватались за мечи и Даже подсылали друг к другу убийц. И только Эллак, шестой и самый любимый сын, не участвовал в сварах и держался уверенно и независимо.
— Эллак, конечно, надеется прибрать все к рукам. Ну, это и понятно. Он ведь старший. Ты знаешь, Эдекон, как я всегда относился к нему. Он умен, смел, хитер, ловок. Он прекрасный воин. Но с недавних пор я стал…
Тут Аттила внезапно умолк в резким жестом приказал слуге удалиться, решив, что слишком уж разоткровенничался.
— Ох, годы, годы, — пробормотал он, когда Эдекон, низко поклонившись, вышел. — Раньше я не был таким болтливым. Болтливым, как женщина. Я знаю, что Эдекон не предаст меня и не посмеет смеяться над моими страхами, но незачем посвящать его в свои секреты. Иначе когда-нибудь я заколю его собственной рукой — а слуга он хороший. Так что пускай лучше не ведает о том, что я боюсь родного сына. Глаза Эллака горят алчностью, и он едва сдерживается, чтобы открыто не предложить мне объявить его наследником.
