В Америку полностью

 -- И вы уехали бы отсюда? Ведь здесь настоящий рай... послушайте только.

 Вокруг небольшой поляны с темной покосившейся избой тихо шумели высокие клены и тополя. Густая свежая трава дышала молодым весенним ароматом... Ласково звенели переливы малиновки, и какие-то задорные птички острым чириканьем вперебой заглушали ее пенье. Чудесный весенний день смеялся и ликовал.

 Высокая девушка с красивым строгим лицом, сидевшая на пне, молча шила, и только губы ее дрогнули на мгновенье иронической усмешкой.

 Мейер сидел на завалинке избы и оттачивал о ремень складной карманный нож. Ветерок играл его светлыми волосами, и голубые глаза восхищенно улыбались майскому утру. Но приятельница его жены не разделяла его восторга, а ему непреодолимо хотелось вызвать в ком-нибудь сочувствие своей радости.

 -- Если бы вы знали, как скверно в городе, -- сказал он. -- Вы ведь бывали в нашем местечке... Душно, грязно... даже зимой нехорошо. И снег такой какой-то темный, словно кофейной гущей облит... А когда я сюда в первый раз приехал... зимою, эти белые поля, леса... все такое белое, чистое... я прямо обомлел, ей-Богу.

 Он добродушно рассмеялся и опять взглянул на девушку. Она подняла на него свои черные без блеска глаза и раздражительно ответила:

 -- Рай! Хороший рай... Меня деревья и птицы не накормят, а из снега, какой бы он белый ни был, я себе платья тоже не сошью.

 Мейер, сраженный этим замечаньем, замолк, но, подумав немного, покачал головой и тихо добавил:

 -- А все-таки... здесь очень хорошо.

 -- Рай, -- продолжала девушка, не слушая его. -- Мы всю жизнь голодали в этом раю... И когда отец держал шинок, и потом, когда "монополия" отняла... С тех пор, как я себя помню... Господи, если бы я могла вырваться из этого рая!..

 Мейер смущенно молчал. Ее слова скользили мимо его ушей, не задевая души, и ему совестно было и своего равнодушия, и ее жалоб в такое утро. То, что говорила о голоде эта красивая, умная девушка, с которой ему так легко и приятно было разговаривать, -- было ему слишком знакомо. Он вырос сиротой у приютившего его дяди, столяра, и перенес немало холодных и голодных дней. Неожиданно для него самого его женили, когда ему не было еще восемнадцати лет, так как родственники и свахи решили, что для одной некрасивой бесприданницы он самый подходящий муж.

 И с тех пор, как голод и попреки, и грязная лачуга в грязном городишке отошли в прошлое, и он очутился среди лесов, полей и поющих птиц, он стал часто ощущать в себе радость, которая пьянила его, как вино, и делала на мгновенья смелым и счастливым... Когда он замечал, что окружающие его глухи и слепы к тому, что наполняло радостью его, он испытывал смутное чувство неловкости и за себя, и за них...

 Тихо и ласково шумели клены и липы. Какие-то невидимые птички легкомысленно перебивали мечтательную элегию малиновки, и с бирюзового неба вместе с теплом, казалось, струилась какая-то нежная, едва уловимая мелодия. Из открытого окна, за которым молился старый слепой тесть Мейера, звучало однотонное пенье еврейской молитвы с внезапными вздохами и выкрикиваниями, похожими на вопли.

 -- А один проезд стоит около ста рублей, -- промолвила вдруг девушка, отвечая себе на какую-то мысль.

 -- В Америку? -- спросил Мейер, вытирая о колено отточенный нож.

 -- В Америку, конечно, в Америку, куда же, -- ответила Малка,-- сто рублей, а у меня двугривенного нет. Последние два рубля вчера уряднику отдали... Пристал -- нельзя вам жить в деревне и все... Перетаскивайте в город лавчонку. А куда мы с такой оравой потащимся. И заткнули глотку, чем было...

 Геня, жена Мейера, вывела из избы слепого отца и, усадив его на завалинке подле мужа, склонила над работой подруги свое круглое неправильное лицо, усеянное коричневыми веснушками. Белая косынка на рыжих волосах старила ее, и лицо казалось изжелта-темным.

 -- Для гувернантки? -- спросила она.

 -- Да, -- ответила Малка, не поднимая головы.

 Геня стала расспрашивать про еврейскую посессорскую семью, переехавшую недавно в деревню на летнее жительство, но Малка отвечала неохотно, потом огрызнулась:

 -- А что тебе?.. Хорошо, конечно, хорошо -- чего им не достает!..