Поглядев на торжествующую супругу, на пол, который очень скоро придётся мыть, Пень… как на закланье, подошёл к своему столу-верстаку.
Поправил рубанок. Глянул на стружку: не слишком ли та запылилась?
Взяв рабочую кепку, он тяжело вздохнул:
— Пойду я.
И, пока супруга делила три на восемь, — бросил лыжи в окно.
— Ах ты!... — Ингрид вспыхнула. — Если забол*ешь…
Что конкретно пообещала главе семейства его судьба.
Что сулил день грядущий, — по счастью, этого Пень уже не успел услышать.
Так как вышел в окно.
Несколько раз он перевернулся в воздухе… а после лицом уткнулся в молодой, такой хрустящий, нежный снег.
Победа!
* Дот — первый подручный инструмент любого гнома.
Отсылка к шарошечному долоту.
Отплёвываясь и размазывая ещё не окрепший толком снег по лицу, Пень бодрым маршем, на пузе, устремился к сиротливо «раскинувшимся» лыжам.
Подобр-ал родные.
Не так-то просто…
Не так-то просто было выбраться на скользкую дорожку, но гном, повидавший «доступные обеды» по цене трёх полных рабочих смен за тарелку, сумел и это.
Блистательно — он пару раз подпрыгнул. И похлопал себя по помятым в ярко-рыжих заплатках бокам.
Грудь его надулась, а настоящие, приглаженные техническим салом, гномьи усы солидно встали ежом.
Картина была великолепной.
Пенька присвистнул носом.
— И ветчины не забудь купить! — бросила Ингрид со стороны горшков.
Махнув тряпицей на прощанье, гномиха захлопнула окно.
Крупные (самые крупные, какие Пень только мог себе позволить) серьги-капельки вызывающе сверкнули на прощанье. Ставни хлопнули повторно. Стёкла выдержали.
На улице Светлой шахты, меж бюстом Варвара Освободителя и старой флегматичною сосною — стало тихо.
«А ей идёт», — не мог не ответить Пень.
Это платье.
Особенно удачно оно подчёркивало у гномихи живот и бёдра.
Почти любой фасон, какой бы Ингрид ни отыскала, всегда подчёркивал бёдра.
Дом-скала с десятком окон показался необычайно белым. Небо было серым. И ледяная крошка мерно ссыпалась с облаков.
С детской наивностью она собиралась подпереть их дверь.
Истинному гному— сугроб не помеха!..
Выдохнув белое, но непременно большое и внушительное облачко, Пень шершавой ладонью пригладил совершенно гладкую макушку. Сопнул, как принято было в их семье, и свистнул. И кепку с утепленьем нахлобучил чуть пониже.
Он бы и на уши натянул, да те, как всегда, стояли торчком!.. Что с ними поделать.
Пенька отыскал утеплённые рабочие перчатки мастерской «Фиалка». Поглядел на вышитую очень искусно пару сиреневых ромашек. Дважды подумал. И вновь оценивающе посмотрел на заснеженную гору.
«Хорошая погода сегодня».
Было тихо после первого дня. И пусто. Необычно светло на скользкой дорожке... Даже непривычно. Оглядевшись, гном нашёл на горизонте тёмный кудрявый ельник. Белая шапка снега очень шла ему.
«Разве я подождать не могу?!.. В лесу».
Пень ещё раз сопнул. И принялся привязывать пару больших охотничьих лыж к ногам. Захрустел рыхлый снег. И скрип от хорошо натёртых, но старых пошёл вдоль улицы гномов.
Низенькие, но очень прочные домики с «квадратными» окнами и при изяществе раритетных клумб. Словно чаш, полных снега.
Пенька неожиданно припомнил, как еще в детстве он покупал стаканчики с эльфийским мороженым. Всего по медяку. Со вкусом сливок.
Морщась, гном чуть повёл плечом.
… Презанятно поднял руку.
Палка зацепилась — но он всё равно её поднял.
«Три дорожки к чете Монолитов, — отметил старый гном. А ещё через пару-тройку шагов добавил: — И не одной у дома Шишки…Интересно».
Не дорожка даже, а целая тропа… настоящая проторенная трасса в три полосы появилась за это утро под окнами Гвоздя.
«Будто стадо обезумевших оленей пронеслось».
Всех «обезумевших» представлял лишь один молоденький Гвоздь.
«Да-а, — с высоты седин. — А моя-то Ингрид все спички за пол года покупает».
Пенька очень любил свою жену.
Особенно когда та накрывала на стол. Когда Ингрид изящно вскрывала бочонок — он любил её ещё больше.
Но когда та начинала «говорить».
… Уши гнома сворачивались.
… И становились похожи на маринованные груши.
(Так, по крайней мере, утверждала Ингрид).
От одного воспоминанья густые брови Пня сошлись, а борода его округлилась.
«Ежом поднялась», — как утверждала та же Ингрид.
Пока никто не видит, гном чуть запахнулся.
Очень скоро Пень почувствовал, как по спине его разлилось тепло. Не слишком-то хороший признак.
Гном уже давно заметил… что при подобном он вечно запарывал смену.
… А раз он даже едва дошёл до проходной.
«… Каждый гном режет скалу для своих детей... Которые съезжают и начинают всё сначала… Вопрос: откуда взять столько скал?»
Пень чуть усмехнулся.
Лыжи скользили, а лес-наглец всё никак не желал приближаться.
Пню повстречалась закрытая в честь Киянки лавка травницы. Пекарня. А после большая вывеска «Всё вылечу». Рядом с почти занесённым дощатым забором, у разбитого фонаря возвышалась крыша ещё одной пекарни.
«Мир непрост», — гласило изреченье вандала-пессимиста на специально раскопанном заборе.
Ещё вчера доску украшала ещё и иллюстрация «мира»… но по многочисленным просьбам матерей сей мир замазали сизой краской.
Получилось даже более похоже.
