В эту минуту Плауман и Кёниг ввели в кабинет Вырву. Он вошел не спеша, слегка прихрамывая, спокойно стал возле стены, окинул взглядом присутствовавших. В кабинете воцарилось молчание. Шмидт, сложив руки на груди, с какой-то смесью ненависти и интереса смотрел на легендарного Сибиряка. Долго мерил его взглядом, затем приказал развязать и тщательно обыскать. Гестаповцы выполнили приказ и вышли из помещения. Остались только офицеры.
— Сибиряк? — по-русски спросил Шмидт.
— Да, — без колебания ответил Вырва.
— Ян Вырва — это твоя настоящая фамилия?
— Да.
— Коммунист?
— Да.
— Эшелоны, автомашина на Зеленой, нападение на мост в Лапах, рация, листовки, убийство человека в поезде — это твоя работа?
— Моя.
— С Оловянной ушел?
— Ушел.
— Был ранен?
— Был.
— Тем не менее попался! Мы одолели тебя.
— Но не победили...
— Что это значит? — сорвался с кресла Альтенлох.
Сибиряк ничего не ответил на это. Он смотрел куда-то поверх голов собравшихся в кабинете гитлеровцев. Мысли его были далеко.
Подробный допрос Вырвы начался в ту же ночь...
Камера была тесной. Тяжелые, обитые железом двери отгораживали ее от коридора, а маленькое окно с решеткой — от свободы. Внутри стоял только топчан.
В течение нескольких недель в этой камере содержались двое заключенных. Это были Ян Вырва и Ян Арцишевский. В первое время Сибиряка вызывали на допросы каждый день. После многочасовых истязаний его приносили в камеру в бессознательном состоянии. Он не рассказывал о пытках, которым его подвергали, не жаловался и не ругался. Со своим товарищем по камере был немногословен. К тому же не о чем было особенно говорить. Все, что произошло, было очевидным... Они поняли, какую роль в уничтожении группы на улице Оловянной сыграл провокатор Лукаш — Хартный, знали о его роли в аресте подпольщиков на улице Плаской. Только Вырва знал об этом гораздо больше, чем Арцишевский. Он сопоставил все факты, разговоры, подозрения Антона, вопросы гестаповцев, задаваемые на допросах, и понял все... Видимо, это и причиняло ему больше всего мучений.
Он был убежден, что борьба продолжается и будет продолжаться до самой победы. Пусть он погибнет, но после него придут новые люди...
Он был готов к смерти с того дня, когда разразилась война, и особенно с того времени, когда начал свою деятельность в Хомонтовцах. Правда, иногда он думал и верил в свою силу, удачу. И даже теперь, несмотря на то что смерть стояла рядом, ему казалось, что это еще не конец. Если погибнуть, то в бою...
На допросы его водили всегда связанным, в сопровождении двух гестаповцев, и возможность побега при этом исключалась.
Через несколько дней пребывания в камере он пришел в себя после первого потрясения. Подолгу прислушивался к шагам часового за окном камеры и к шуму, доносившемуся из коридора. Постепенно у него рождался замысел, отчаянный и смелый, как всегда. Он не мог ждать. Голод и истязания на допросах отнимали последние силы, а именно они были так необходимы ему для осуществления плана.
Полотно ножовки для перепиливания решетки, тонкое, как волос, и потому на тюремном жаргоне называемое «волосом ангела», было спрятано в его пиджаке. Во время обыска ее не нашли. Арцишевский, посвященный в план побега, должен был ему помочь.
Решетку Вырва перепиливал по ночам. Прислушивался к шагам часового и, когда тот удалялся, пилил стальные прутья. Арцишевский прислушивался к шуму в коридоре.
Два прута были уже перепилены. Оставался третий, последний. А за ним были двор, часовой, стена — и свобода.
Та октябрьская ночь была темной. Шел дождь. Время от времени из коридора доносились шаги гестаповцев, скрежет ключей в замочных скважинах и хлопанье дверей. Угрюмое здание не опало. В специальных помещениях допрашивали арестованных. Шмидт в своем кабинете читал донесения агентов и обдумывал новые оперативные планы. Дело под заголовком «Егерь» уже больше не занимало его. На столе лежали стопки папок с новыми делами, за которыми скрывались диверсионные группы и партизанские отряды, не менее опасные, чем недавно ликвидированная группа Сибиряка.
Именно в эту ночь Ян Вырва перепиливал последний прут в решетке окна. Сквозь щель в двери в камеру пробивался луч света, слегка рассеивая темноту. Вырва, прижавшись к оконному проему, врезался пилкой в железо. Арцишевский караулил у двери. Когда часовой во дворе приближался к окну, Вырва замирал на минуту, а затем принимался снова, с еще большей энергией... Голоса в коридоре беспокоили его меньше. Уже довольно длительное время его не вызывали на допросы по ночам.
Он был так увлечен делом, что, видимо, не расслышал предостерегающего шепота Арцишевского. Все произошло так внезапно — скрежет ключа в замке, скрип двери, яркий свет...
В тот же миг Вырва оттолкнулся от окна, одним прыжком пересек камеру и, как разъяренный зверь, бросился на гестаповца. Обхватил его железной хваткой и нечеловеческим усилием ударил головой о цементный пол.
Гестаповец был уже мертв, а Сибиряк в бессильной ярости все еще сжимал его. Шум борьбы, стук падающего тела, стон эхом отдались в коридоре.
