Играет вальс, его мелодичный ритм легко уловить: низкая сильная доля, две слабые доли повыше, и так снова и снова.
Серена инстинктивно подхватывает. Она двигается с той же легкостью, что ветер, вихрящийся вокруг нас, часть леса, часть вальса. Свободную руку она прижимает к моей груди, распрямив узловатые пальцы с крошечными листочками, прорастающими из костяшек.
– Твое сердце бьется в такт моему, – говорит она.
Я убираю руку с талии и провожу кончиками пальцев по ее сердцу. Чувствую пульс: быстрый, нестабильный.
Мы танцуем на вершине холма. Серена всматривается мне в глаза, а я гадаю, какие же вопросы пылают внутри ее, в глубине души, которой, как она утверждает, у нее нет. Я возвращаю руку в безопасную зону, на ее плечо, но мой взгляд ни на секунду не отрывается от ее лица.
Фонограф с царапаньем и скрипом возвещает, что дошел до конца цилиндра – он может играть всего четыре минуты. Мы еще секунду танцуем под музыку леса, травы, неба. Затем резко останавливаемся на полушаге. Расходимся. Я чувствую себя как-то странно – мелким, будто не самим собой. Интересно, она тоже это чувствует?
Я молча присаживаюсь у фонографа, перемещаю иглу в начало цилиндра и кручу ручку. Симфония с треском начинается заново и звучит просто прекрасно в эту летнюю ночь.
Я присоединяюсь к Серене, и на этот раз она сама протягивает мне руку, приглашая на танец.
Так повторяется снова и снова. Я запускаю симфонию пять раз, шесть, а затем она перестает иметь значение, нам больше не нужна музыка.
Мы танцуем до самого рассвета, и его розоватое сияние отражается на ее серебристом лице.
Его сердце
бьется под моими пальцами.
Музыка сплетается в ночи,
как паучий шелк.
И я
хочу,
чтобы
это
никогда
не
заканчивалось.
Я живу ради этих ночей:
ради звезд на холме,
ради доброго сердца Оуэна.
И ненавижу дни:
когда звучит безобразная музыка моих сестер,
когда вокруг кровь, смерть и душа за душой
утекают к моей матери,
чтобы придать ей сил для войны с Пожирателем.
Но без этих дней
не было бы и ночей.
Светает.
Оуэн уходит.
Я гадаю,
сегодня ли тот день,
когда
я
потеряю
его,
или нас ждет еще одна ночь
под звездным небом.
Перебравшись через стену, я оказываюсь нос к носу с отцом.
Его руки скрещены на груди, челюсти идут желваками, лицо сияет алым от рассветных лучей.
Взгляд ненадолго задерживается на фонографе, неуклюже висящем за моей спиной, и сосредоточивается на мне.
– Отдай его, – кратко, резко и холодно приказывает он.
Я снимаю ремешок и передаю ему фонограф, но дикая вспышка страха едва ли омрачает остатки моей радости.
Отец швыряет фонограф в стену. Тот распадается на щепки, куски безвольно падают на траву. Это последнее, что он делает, прежде чем хватает меня за руку и тянет обратно в дом.
За все семнадцать лет жизни я ни разу не видел отца таким рассерженным. Он тащит меня на кухню, мимо сбитой с толку Авелы, которая доедает кашу, и вверх по лестнице в мою спальню. Дрожа от ярости, заталкивает меня внутрь.
– Сколько ночей, Оуэн? – тихо спрашивает он, но каждое слово звенит сталью.
Лучше бы он кричал.
– Я…
Отец бьет кулаком по дверной раме, и дерево идет трещинами.
– СКОЛЬКО НОЧЕЙ?!
А нет, не лучше. Я сглатываю и испуганно смотрю на него, сжимая кулаки.
– Я…
Он делает глубокий вдох и вытирает лоб рукой. Его глаза слезятся, костяшки пальцев кровоточат.
– Все, сэр, – наконец отвечаю я.
– Ты вылезал через окно.
– Да, сэр.
Он приваливается к дверной раме.
– Лес забрал ее, Оуэн. Он забрал ее у нас. А ты… почему? Почему ты ходишь туда каждую ночь? Что там такого, что ты готов врать мне? Что там такого, что ты готов плюнуть на память о матери и подвергать себя опасности снова и снова? – срывающимся и безумным голосом спрашивает он.
– Я не плюю на память о матери. Я бы никогда…
– НАЗОВИ ПРИЧИНУ!
Я нервно втягиваю воздух.
– Там… там…
Как ему объяснить? Как рассказать, что я танцевал до рассвета с древесной сиреной, одна из которых убила маму? Я много раз говорил с Сереной о матери, но никогда не спрашивал, имела ли она какое-то отношение к ее смерти. Мне всегда не хватало храбрости.
– Скажи, – тихо повторяет отец.
– В лесу живет девушка. Она… она не может уйти, или Гвиден убьет ее, и… и это она нашла и защитила Авелу. Нас обоих.
Он пристально смотрит на меня. Наверное, пытается отделить правду от моей лжи.
– Ты влюблен в эту девушку?
Меня словно обухом по голове ударили.
– Что?! Нет. Нет. Она… – Я плотно сжимаю губы, чтобы не ляпнуть «монстр». – Она просто моя подруга.
Моргнув, я вижу, как она улыбается в сиянии звезд, чувствую ее гладко-шершавую ладонь, чую ее сладкий, мощный аромат. И внутри меня пробуждается страх иного рода. От которого я весь дрожу. Потому что она не просто подруга. Она… даже не знаю.
Отец двигает челюстями.
– Значит, она не стоит такого риска.
Мы подпрыгиваем от шума внизу – Авела слишком долго была предоставлена самой себе. Я направляюсь к двери, но отец преграждает мне дорогу.
– Ты останешься здесь, пока я не решу, что с тобой делать.
Мне больно слышать разочарование в его голосе.
– Мне жаль, папа.
