Православный священник решил открыть двери своего дома всем нуждающимся. Много лет там жили несчастные. Он любил их по мере сил и всем обеспечивал, старался всегда поступать по-евангельски. Цепь гонений не смогла разрушить этот дом и храм. Но оказалось, что разрушение таилось внутри дома. Матушка, внешне поддерживая супруга, скрыто и люто ненавидела его и всё, что он делал, а также всех кто жил в этом доме. Ненависть разъедала её душу, пока не произошёл взрыв.
Православный священник решил открыть двери своего дома всем нуждающимся. Много лет там жили несчастные. Он любил их по мере сил и всем обеспечивал, старался всегда поступать по-евангельски. Люди отмечали, что в церкви при этом доме царила особая благодать и умиротворение, а атмосфера, создаваемая священником, была доброй и ласковой.
Многие полюбили этот дом. Туда приезжали не только несчастные, но и те, кто хотел им помочь. Жили вместе, весело и уютно. Конечно, случались и эксцессы, но в основном этот уголок был успешной попыткой жить по заветам Христа.
Даже те, кто не бывал в этом доме, слышал о том, как много людей он принимает и как щедро получают в нём те, кто, вероятно, уже и не надеялся на человеческое отношение к себе. Дом, способный впустить и приютить самых разных людей: от интеллигенции, писателей, паломников до тех, кого люди редко подпускают к себе, — больных, обездоленных, никому порой не нужных. И это радовало и удивляло всякое христианское сердце. То, что христиане носят в сердце как некий неисполнимый идеал, в этом доме было воплощено в реальность. Вот где живое христианство, действенное, очевидное и непревзойдённое. Это не игра в христиан, не мимикрия под благочестие.
Цепь гонений не смогла разрушить этот дом и храм. Но оказалось, что разрушение таилось внутри дома.
Дом и храм были разрушены. Не ведая истинных причин, батюшка подал прошение о снятии сана.
Звучит совершенно невероятно. Потеря такого дома, — безусловно, трагедия, однако доброе сердце осталось, а значит, и впредь оно будет всеми возможными путями помогать всякому, кто обратится за помощью. Но настоящая трагедия — это потерять такое сердце, возненавидеть людей и Бога; истинное несчастье — обессмыслить всё, что было в прошлом, всё, что было сделано с огромным трудом, ибо такой подвиг созвучен Христу, а значит, усилия прошлого наполнены самым высоким смыслом. Можно спросить у всех тех людей, что согрелись и получили любовь и пищу в этом доме: были ли они спасены и обрели ли надежду? Все они в один голос благословят того, кто окружил их заботой и неравнодушием.
Батюшка, узнав истинную причину произошедшего, покаялся в своём отходе от веры, вернулся в церковь обычным прихожанином. Всех потрясли события, описанные в этом романе.
«Будь ты проклята за то, что ты наделала!». Слова имеют силу яда. Хорошо настоянного, крепкого. Но чем ещё отплатить за разрушение всего? Взорваться раскатом грома, испариться, рассыпаться прахом?
В канун Рождества бывший православный священник, вернувший себе мирское имя Герберт, не хотел ехать на встречу с младшим сыном. Жена оставила его, забрав ребёнка. Герберт не понимал причин происходящего. Супруга обвиняла его в том, что он любил чужих людей больше, чем родную семью, и во многих других вещах. Однако Герберт чувствовал, что есть какая-то другая причина, но не мог её понять.
Десятилетний сын материл Герберта по телефону, обвиняя во всём случившемся и упражняясь в словах, не свойственных десятилетним детям. Мать его не сдерживала и этим лишь явно поощряла.
Но Рождество — особый случай. Герберт выбрал игрушку — коробку с каким-то пластиковым трансформером — и явился на место встречи в затрапезный «Макдоналдс».
Сначала Герберт заметил её. Она была совершенно чужой, внешне невозмутимой, но всё равно как-то неприятно взволнованной. На некотором расстоянии он увидел и остальных членов семьи. Повзрослевший двадцатитрёхлетний Джейк играл кислой усмешкой на самодовольной физиономии, рядом вилась его подружка. Через минуту Герберт заметил новоиспечённого мужа своей старшей приёмной дочери Энжелы. Отцом зятя был инспектор местного муниципалитета — официальный разрушитель приюта и церкви. Все члены семьи источали мощные волны неприязни, и Герберт не решился подойти к ним, невольно бросив со своего места: «Вся банда в сборе». Ему не ответили.
Вдруг появился Патрик — лебединая песня, последняя любовь Герберта, его милый сынишка, на которого он с самого рождения смотрел с умилением. Герберт никогда не сердился на мальчика, не ругал его всерьёз. Любил он сына неимоверно и, как оказалось, обречённо.
Патрик заметно волновался. Сначала мальчик не решался сесть и как бы покачивался в нерешительности, словно неспелый пшеничный колос. Его светлые волосики только подчёркивали это сходство.
— Боже, как я его люблю, — Герберт щурился от головной боли, — как же я скучаю по моему малышу!
Эти мысли вызвали у Герберта вязкую боль в левом виске. Он потёр лоб и висок и с трудом снова взглянул на Патрика. Сын мялся в нерешительности, словно собирался дать пощёчину, но никак не мог собраться с духом.
Герберт написал сыну стихотворение:
