– Что «я, я»? – грубо передразнил Тимофей Лидочку, схватив её за руку. – А ну пошли куда следует, а там разберёмся, какого ляда ты тут ошиваешься и вынюхиваешь.
И новоиспечённый полицай потащил упирающуюся и кричащую девушку. На истошный крик из дома выскочила тётка Прасковья и стремглав бросилась на выручку своей племянницы.
– Да что ж ты, ирод, делаешь, куда ты тащишь мою племянницу? Разве тебе не известно, что она живёт у меня почитай уже целый месяц, как померла её мамка. К тому же она хворая. Неделю, как отлёживается, вот только что встала.
Главный деревенский полицай отпустил Лидочку и заорал на Прасковью:
– Ты глупая дура, Параська, почему вчера на сходке мне не объявила о своей чокнутой племяннице, когда я делал всеобщую перекличку?!
– Дак ты ж сам говорил только о близких родственниках, – прикинулась дурой Прасковья. – Лидка-то мне кто, пятый кисель на воде.
– Дура ты на киселе, – огрызнулся Тимофей и пошёл к комендатуре, ругаясь по дороге. – Вот старая ведьма, ну ничего, я тебя ещё прищучу.
Прасковья обняла трясущуюся Лидочку и быстро повела в дом.
Когда Лида успокоилась тётка присела рядом с ней и тихо произнесла:
– Как стемнеет, покажешь дорогу к твоему бойцу, а там посмотрим, что с ним дальше делать.
После полуночи две женщины и парнишка лет четырнадцати, сын Прасковьи, пришли за околицу, где Лида оставила раненого бойца. Николай лежал на том же месте и сильно бредил, что-то выкрикивая.
– Да, совсем плох твой парень, – тяжело вздохнув, сказала Прасковья, приложив ладонь к горячему лбу Николая. – Ладно, сейчас разотрём самогоном, а потом перетащим в недостроенный свинарник, там есть место, где отлежаться, да и с виду он не заметен, почти под землёй находится.
Прасковья со знанием дела растёрла Николая самогонкой и дала выпить травянистое зелье, после которого Николая перестало трясти, и он понемногу успокоился. Затем Николая посадили в двухколёсную тачку и повезли в недостроенный свинарник недалеко от дома Прасковьи.
Между тем избитый до полусмерти Егор лежал на земляном полу в одном из сараев недалеко от комендатуры, под неусыпной охраной двух немецких солдат. Сознание Егора то выплывало из красно-кровавой пелены, то вновь погружалось в опустошающую бездну. Наконец Егор открыл глаза и долго смотрел в одну точку, как бы соображая, жив он ещё или уже предстал перед Всевышним. Но поскольку обстановка не менялась Егор сделал для себя утешающее заключение, что он всё же жив. Повернувшись со стоном с одного бока на другой, Егор почувствовал, что его руки и ноги связаны и очень сильно затекли. Вернувшееся сознание мгновенно начало работать на то, каким образом можно освободиться. Но, к сожалению, окружающая обстановка не позволяла это сделать. Вокруг было только одно сено и никакого подручного инструмента, с помощью которого можно было бы перерезать верёвку, чтобы затем искать способ, как выбраться из сарая. Неожиданно лязгнул замок, и дверь открылась. Егор замер и притворился без сознания, уткнувшись лицом в сено и приготовившись к очередным пинкам и издевательствам. Широкая полоса света из открывшегося дверного проёма высветила гнетущую обстановку сарая и израненную фигуру человека в кровоподтёках и разорванной форменной одежде. Минуту длилось молчание, затем Егор услышал немецкую речь. О чём говорили немцы, он не понимал, однако по интонации узнал голос медика, майора Фрица Вебера.
В сарае находились трое. Два офицера-эсэсовца, которые принимали участие в поимке Егора, и майор Вебер. Разговор их был следующего содержания:
– Ну что, господин майор, эта большевистская свинья в состоянии давать показания на данный момент или пусть ещё погниёт на сене?
– Полагаю, вы можете его допросить, но, как медик, вынужден констатировать, что вразумительных ответов вы от него вряд ли получите. Видите, он даже ещё не пришёл в сознание, что тогда говорить о каком-то членораздельном разговоре. Ему необходимо ещё некоторое время, чтобы прийти в себя, и…
– Оставьте, майор, ваши гуманистические взгляды, – резко произнёс один из эсэсовцев, – вы совсем не знаете жизнь. Если бы мы чикались с каждым, ожидая их поправки, то очень и очень долго топтались бы на месте. С того света поднимали и развязывали языки. А чего этих скотов жалеть, подохнет – значит подохнет. Готовьте его к дознанию.
– Извините, господа, но это не в моей компетенции, – сжав челюсти, проговорил майор Вебер. – Каждый должен заниматься своим делом. Я лечить, вы пытать.
– Ишь какой чистоплюй, – скривившись, ехидно проговорил второй эсэсовец. – Мы должны делать черновую работу на благо Германии, а такие, как вы, пожинать успехи этой рутинной работы и получать награды и незаслуженные привилегии.
И грубо толкнув вперёд Вебера, эсэсовец прокричал:
– Быстро приведи его в чувство, а не то как бы тебе не пришлось быть на его месте. Ты думаешь, тебе сойдёт с рук твоё позорное пленение русскими? Когда они тебя, как жирную свинью, таскали по своим болотам, забыл уже?!
