Унтер-офицер не обиделся. Он рассмеялся и сказал, что хоть казаки и лихие рубаки, но у них нет шпор. А у драгун есть и шпоры и кавалерийское седло. Унтер стал хвалить свой род войск, а я, конечно, стал хвалить свой. Разговор зашел о военной службе. Тут мы уже перестали спорить. И драгун и казаков одинаково плохо кормили, одинаково обворовывали офицеры. Обругав царскую службу, Семен Михайлович запел песню. Пел он хорошо. Под звуки гармошки он запевал одну за другой песни и прибаутки, а песен и прибауток у него, видно, был неистощимый запас. Наконец он заиграл плясовую. Казаки расступились, и я пустился вприсядку. Надо сказать, в дни молодости плясал я лихо. Пляска моя вызвала всеобщее одобрение.
Поздно вечером мы расстались, пообещав друг другу встретиться в следующее воскресенье.
Так началась наша дружба. Мы стали запросто захаживать друг к другу. Семен Михайлович жил с матерью и отцом в маленькой хатке на окраине станицы.
— Служишь, служишь, — говорил он, — а придешь домой — ни земли нет, ни хозяйства. За хату налог плати, за корову налог плати, за курицу плати...
Жизнь иногородних среди богатого казачества была тяжелой. Придя в «вольные» степи, иногородние чувствовали себя отщепенцами. Селились они по окраинам станиц, лепили мазанки, и лишь немногие, арендуя землю, с трудом обзаводились хозяйством. Большинство батрачило у казаков-богатеев. Конечно, никаких прав иногородние в станице не имели. Богачи их обкладывали непомерными налогами. Например, если обзаводился кто коровой, брали налог — пятерку с головы.
Между богатым казачеством, казачьей беднотой и иногородними извечно шла непримиримая вражда. Часто неприязнь перерастала в кулачные схватки и кровавые побоища.
Помню, Буденный не раз говорил:
— Почему так получается на свете? У нас и клочка земли нет, а у богатеев коннозаводчиков в Сальских степях сколько земли гуляет! Несправедливо!
Среди крестьян и бедных казаков Семен Михайлович пользовался непререкаемым авторитетом знающего человека. Ему часто приходилось выступать перед богачами представителем от бедноты во всех щекотливых делах, во всех спорах.
Самым сложным был налоговый вопрос. Решался он обычно так: собирались казаки на сход, богачи рассаживались чинно на скамейках, а молодежь и беднота устраивались позади всех. В полной парадной форме приходил станичный атаман. Он важно, не сгибаясь, раскланивался на все четыре стороны и объявлял сход открытым.
Богачи обычно старались провести высокий налог. А мы, станичная голь, изыскивали всяческие лазейки и возможности как-нибудь скостить сумму налога. Тут пускались в ход все средства, чтобы уломать богачей.
Самым магическим средством была горилка. Буденный начинал так: выходил к народу и, прежде чем сказать слово, нарочито громко просил подсобить ему снять с телеги бочонок водки. Неведомо откуда появлялись кружки. Бочонок быстро опорожнялся.
— После горилки душа богачей ласковей становится, — говорил Буденный и начинал доказывать, что требуемую сумму налога внести никак невозможно.
После Семена Михайловича я, как коренной житель, просил слова и убеждал сход уважить просьбу.
Сход соглашался снизить налог.
Мы с Буденным стали большими друзьями.
В жаркий июльский день я обучал на плацу ребятишек военному делу. Вдруг у станичного правления поднялась суматоха. На взмыленном коне прискакал гонец. На крыльцо вышел станичный атаман. Гонец отдал ему пакет с сургучными печатями.
Гонец с пакетом — необычное явление для станицы. Подгоняемые любопытством, казаки спешили к правлению. Гонца засыпали вопросами. Свернув толстую махорочную цигарку, он сплюнул и как ни в чем не бывало сказал:
— Война! С немцами будем биться.
Слово «война» было страшное. Оно мгновенно облетело все хаты.
В станице сразу запричитали бабы, будто по десятку покойников; загудел набат, созывая станичный сход.
Писарь прочитал собравшимся приказ. Все стояли молча, с обнаженными головами. Вышел станичный атаман и, нарочито неестественно выпятив грудь колесом, произнес речь, закончив ее словами, знакомыми казаку с малых лет:
— За веру, царя и отечество!
Казаки расходились со схода молчаливые и угрюмые.
Распрощались и мы с Буденным.
— Прощай, Городовиков, — сказал он, — не поминай лихом! Может, и не встретимся более. А хороший ты парень, калмык!
Меня угнали на австрийский, а Семена Михайловича — на турецкий фронт.
И вот я снова в теплушке, снова на мне солдатская шинель. Вместе со мной тысячи русских, калмыков, татар едут на фронт. Вместо казарм — сырые окопы, грязь, вши. Нудно и тоскливо тянется жизнь!
Чем ближе к семнадцатому году, тем больше «крамольных» разговоров, тем чаще слышатся заявления солдат:
— Скоро ли кончим воевать?
— Повоевали! Довольно!
— Не кончат — сами кончим...
Как-то в окопах я впервые нашел большевистскую листовку. В ней просто и ясно говорилось о том, что послужило причинами войны, кто виноват в страданиях народа, и разъяснялось, что революция — единственный выход для народа из империалистической бойни. Особенно запомнились слова:
«Отобрать у помещиков землю...»
