По утрам стоял такой холод, что роса превращалась в иней, и картофельное поле почти все померзло. Год обещал быть плохим. Зима уже заявляла о своих правах, и с пампы не сходил снег. Замерзли все ослы, а коровы и лошади упрямо тянулись на старые места. Приходилось пасти их на горных склонах, запирая на ночь в специальном загоне. Жизнь становилась невыносимой, солнце показывалось редко, селение тонуло в тумане пли дрожало под ударами ветра. У общинников, которые выходили на работы, не просыхала одежда. Все уже было им безразлично, словно замерзала сама душа. Даже дети, остававшиеся дома, как будто каменели в потоке времени. Только камень мог выжить в каменном мире.
Прежде сказали бы, что увечный Ансельмо сросся с арфой, и не струны ее, а его душа выводит гимн вспаханной земле, опьяненной зеленью маиса и золотом пшеницы; гимн просторам, раскинувшимся окрест гордой Вершины; гимн любви, труду и новым надеждам.
Ребенком Ансельмо хотел обнять весь мир, но в руках его оказалась одна лишь арфа. В детстве, как почти все здешние дети, он был пастухом. Перегоняя стадо, мальчик часто встречался с пастушкой Росачей, и они подолгу смотрели, как индейцы пашут вдали. Отец варил сыр в соседней усадьбе, но Ансельмо не хотелось становиться сыроваром. Он мечтал сеять хлеб. Росача тоже была маленькая, но она трезво смотрела на жизнь. Для нее будущее — это свое хозяйство, хлеб, ребенок.
Однажды Ансельмо сказал:
— Я научусь пахать, и мы поставим дом.
Что ж еще? Этим все сказано. Но они не поставили дома, и не довелось ему пахать. Он не мог даже, как больные и слабосильные, идти за воловьей упряжкой и разбрасывать семена. Он навсегда лишился счастья ходить за плугом, а мы уже знаем, что для людей земли это равносильно отказу от самой жизни. В один недобрый день его свалила болезнь. Долго он лежал в одеялах, в полумраке хижины, и жалобно стонал. Мать варила всевозможные травы, готовила настои. Издалека приехала знахарка. Ансельмо не умер, но когда его вынесли погреться на солнце, ноги у него были сухие и искривленные, как корни старого дерева. Так он и остался калекой.
А перед глазами были земля, волы, посевы, дороги! По серой тропинке, змеившейся к пастбищам, каждый день прогоняла стадо Росача. Иногда она звала его, как прежде:
— Ансельмо-о-о-о…
Но на голос откликались только горы, Ансельмо не отвечал. Он сидел в пестром пончо на пороге хижины и жалобно глядел на Росачу. Как-то он попробовал поднять руки, но они запутались в пончо, как в густой листве, и он понял, что стал растением, вросшим в землю. Сердце его билось в такт старым воспоминаниям и надеждам. Возле их дома была развилка большой дороги, и там проходили индейцы, играя на свирелях. А во время праздников в Руми звенели, теряясь вдали, звуки арф и скрипок. Ансельмо подолгу заслушивался ликующими и плачущими напевами, подставив лицо поющему ветру, полузакрыв глаза и стиснув руки. Ему страстно хотелось уловить, навсегда удержать в себе чудесные звуки, задремать с ними и видеть сны. Но музыка затихала в отдалении, и он снова оставался один. Однако грудь его вздымалась иначе, в жизни являлся новый смысл. Земля источала аромат, словно птицы пели на заре. И все эти чувства вылились в простую просьбу:
— Тайта, я хочу арфу…
Сыровар подумал немного, как естественно думать сыровару, когда речь идет о двадцати солях, и сказал:
— Ладно…
Арфу купили на ярмарке. Она была без педалей, как и все арфы здешних мастеров. Индеец придал чужеземному инструменту деревенскую простоту, и мягкость, п свою тоску пленной птицы — и сделал его своим.
Ансельмо перебирал струны скрюченными пальцами, и мало-помалу руки его научились играть. Музыка не принадлежала ему, она принадлежала всем, ее дарили и сердце его, и арфа, похожая на большое сердце. Сгорбившись на скамейке, грубо сколоченной отцом, юноша, почти ребенок, печальный и бледный, подбирал искалеченные ноги под пончо и протягивал руки к струнам. Он играл, и ему становилось все спокойнее. Земля представлялась прекрасной, огромной и щедрой.
Прошло время, Росача выросла, Ансельмо стал играть совсем хорошо. Она уже не бегала за стадом, а он бывал на всех ярмарках, праздниках и свадьбах. Крестьяне возили его на осле из деревни в деревню, и с ним приходила радость. Сердца всех и каждого трепетали в его музыке.
— Свадьба, наверное, выйдет на славу?
— Надо думать, Ансельмо будет играть…
И люди сходились поплясать или просто послушать музыку. В округе еще не знали такого искусного арфиста.
