На малом дворе пролили свою кровь Анна Болейн, Екатерина Говард и Генрих Сэррей; сегодня там также был воздвигнут эшафот и стоял палач в кроваво-красном камзоле, в черном плаще и черной маске, готовый снова к пролитию благородной крови, чтобы утолить жажду мести в сердце английской королевы.
Как раз над угловым окном башни, у которого поместилась королева со своей свитой, стояло прекрасное, бледное создание за железной решеткой своей темницы. Молодая женщина бросила скорбный, страдальческий взор на толпу людей, которую впустили, чтобы она присутствовала на зрелище казни. В качестве племянницы Генриха VIII леди Джейн Грей не питала иного, более честолюбивого желания, как сделаться счастливой супругой любимого человека, победившего ее сердце на турнире в Винчестере, и только честолюбие ее свекра было виной того, что она уступила наконец чужим настояниям и один день называлась королевой Англии.
Всего один день! Поэтому и прозвали ее «однодневным цветком». В темнице суждено было ей завянуть и умереть на кровавом помосте. Но для мстительной Марии было недостаточно казнить ее; она хотела еще растерзать сердце своей кузины перед смертью.
Ее приговоренного к обезглавливанию мужа вели на эшафот мимо темницы Джейн. Гилфорд Уорвик, подняв взор, кивал головой жене, посылал ей нежные прощальные поцелуи. С плачем упала она и тихонько молилась.
Вскоре пришел священник; он сказал ей, что Гилфорд умер мужественно, и, словно просветленное, приподнялось ее лицо. Теперь смерть не имела в себе ничего горького для этой страдалицы; она должна была соединить ее навек с убитым супругом.
Леди Грей твердо шла к эшафоту. Вдруг королева внезапно встала и подошла ближе к окну, захотев посмотреть, как содрогается леди Грей, потому что подручные палача в этот момент несли навстречу осужденной залитое кровью обезглавленное тело ее мужа!
Пока леди Джейн Грей исходила кровью на эшафоте, Уолтера Брая привели на большой двор Тауэра для принятия у позорного столба ударов розог.
– Добрые люди, – молил Уолтер, – Господь вознаградит вас, если вы избавите меня от бесчестья. Убейте меня, если у вас не хватает духа пойти наперекор королевской воле; убейте меня, скажите, будто я оказывал вам сопротивление, или же развяжите мои узы и дайте мне кинжал.
Полицейские отрицательно трясли головой, но сочувственно смотрели на человека, соглашавшегося лучше умереть, чем принять бесчестье. Напрасно умолял он их; все было тщетно, потому что суровые наказания ожидали того, кто по недосмотру допустил бы как побег заключенного, так и какую-нибудь беду с ним, которая избавила бы его от назначенной казни.
Уолтер стоял, прислонившись к ограде, и рвал свои узы, так что кровь сочилась у него из рук, а его полные мрачного отчаяния взоры были устремлены в пространство. Он клялся самому себе, что не хочет жить обесчещенным, но не хочет также умереть, не отомстив за себя королеве. Вдруг шотландец поднял свой взор: к нему издалека донесся своеобразный свист, и он увидел у окна нижнего этажа Кэт, которая подавала знаки, точно стараясь ободрить его и вдохнуть в него надежду. Он горько рассмеялся. Неужели она думала утешить его богатством, после того как он будет обесчещен? Неужели она воображала, что он согласится жить, подобно ей, постояв у позорного столба?
Снова раздался свист, на этот раз совсем близко. Брай осмотрелся кругом и заметил, как вдоль стены кралась тень, которая внезапно юркнула в чащу кустарника, тянувшегося вдоль ограды шагах в двадцати перед ним.
– Дайте мне отдохнуть там в тени, – стал просить шотландец своих караульных.
У него мелькнул луч надежды, что похожее на кошку существо, перепрыгивавшее с дерева на дерево, спешит ему на помощь. Он слыхал уже раньше свист; то был условный сигнал, которым старуха Хью призывала Филли. Но возможно ли, чтобы Филли очутился в Лондоне? Правда, ведь старуха говорила ему, что он увидит ее в час нужды!
Караульные посмотрели на Брая недоверчиво, но не стали противиться его желанию, а отвели беднягу к кустарнику и помогли ему лечь.
Уолтер растянулся на земле. Вдруг его тонкий слух различил тихий, еле слышный шелест; из-за его спины протянулась рука и сунула ему в руку пузырек.
– Выпейте! – раздался тихий шепот. Караульные ничего не заметили, потому что к ним подходила камеристка королевы Екатерина Блоуэр, подавая знаки.
– Вы приносите помилование, мисс? – спросил старший страж.
Кэт, отрицательно покачав головой, ответила:
– Нет, но я хотела просить вас, чтобы вы позволили этому несчастному немного подкрепиться. Там у меня в сенях вино.
– Нельзя, мисс! – возразил один.
– После! – шепнул другой. – Мастер не станет бить жестоко, ручаюсь вам за это.
Стук, точно от падения тела, заставил стражей оглянуться кругом. Их арестант лежал навзничь с побелевшим лицом, неподвижный, вытянувшийся и замерший.
– Он мертв! С ним приключился удар! – закричали испуганные караульщики, причем один из них заметил валявшийся пустой пузырек.
– Яд! Вот для чего хотел он прилечь! Чтобы мы не видали, как он вытащит из-за пазухи скляночку.
Кэт скрылась.
