‐ Ты красивый. В тебе столько уверенности и силы! Тебя можно полюбить просто так, только за это... Но ты сам не знаешь, кто ты для меня. Всю жизнь я тосковала от
одиночества ‐ с мужем, с подругами. А здесь у меня ни мужа, ни подруг, но я совсем не
тоскую. Я никогда не думала, что жизнь моя наполнится великим смыслом. Завтра я не
побегу укрываться, чтобы переждать сражение, я буду сражаться за революцию ‐ с тобою
рядом, единственный мой настоящий!
Иван слушал, не вслушиваясь. Спасибо этой самой звезде, что она засветилась
нынешней ночью!
Эту Меловскую ночь Иван теперь часто вспоминал в Воронеже и прислушивался к
себе: почему любовь стала спокойней и снисходительней? Может быть, потому, что
кончились беды и прекратились разлуки? А может, потому, что недостижимое было
достигнуто? Наверное, по всему по этому вместе.
Недаром секретарь губкома, назначая Ивана инструктором‐организатором, говорил:
‐ Теперь можем позволить себе отдышаться. Поработай у нас под рукой и в порядке
партдисциплины поступай на вечерний рабфак, догоняй жену. Хватит нам ходить
неотесанными ‐ великой страною правим. А усишки правильно сбрил. Солидности от них
никакой, одно разоблачение.
Да, после Батраков Лида обрезала косу, а Иван сбрил усы. Словно оба сказали всему
свету: отныне не перед кем нам красоваться, мы семейные люди, мы взрослые люди, и
не нужен нам внешний шик.
Лида работала в редакции «Воронежской коммуны» и часто дежурила по выпуску
номера. Иван заходил за ней, и они поздней ночью шли по пустынным улицам, шутливо
перекликаясь с патрулями ‐ уже не с красноармейскими, а с милицейскими патрулями.
‐ Скоро подымется Венера, ‐ говорила Лида. ‐ Она всегда встает перед рассветом.
Иван посмеивался:
‐ Все равно лучше Сириуса ничего не покажешь.
Он смотрел на девичью фигуру жены и, хоть еще ничего не было заметно, видел: исчезла та воздушная линия, а тело не растворяется в воздухе.
Оба они знали, что будет ребенок.
Дома Лида обычно сидела за книгой. Она все больше носила их в дом, заваливая
подоконники. Книги старого издания лежали плотными стопами ‐ в толстых переплетах, тяжелые и ровные как кирпичи, а новые топорщились в куче ‐ лохматые, желтые, в
ломких, как соломенные, обложках.
‐ Ты как отец ‐ покойник‚ ‐ сердился Иван. ‐ Уткнешься ‐ и не сдвинешь тебя.
‐ А ты что, как Елена Ивановна, гонять меня хочешь от книги? Лучше бы сам почитал
что‐нибудь. Ты, по‐моему, ни одной книжки толще ста страниц не осилил. Елена
Ивановна откликнулась:
‐ Меня уж разделывайте, как душе угодно. А отца то чего всуе поминаете?
‐ Нич‐чего ‐ гордо ответил жене Иван, скрывая обиду. ‐ Мы «Коммунистический
манифест» читали, и «Детскую болезнь левизны», и даже «Государство и революция».
‐ М‐да‚ ‐ примирительно сказал Сергей. ‐ Пойду еще кофе заварю, не наелся что‐то.
Иван и Лида задумчиво посмотрели в спину товарищу и встретились расстроенными
взглядами.
‐ Мать, ничего у тебя, случаем, не припрятано на черный день? – спросил Иван.‐
Оладьев бы ему напекла, что ли!
‐ А поди ты со своими оладьями! ‐ рассердилась Елена Ивановна. ‐ На воде в их тебе
испеку? ‐ она встала, отложила штопку.‐ Хлеб к завтраку заховала, пойтить отрезать
ему.
‐ Секретарь сообщил сегодня‚ ‐ сказал Иван, ‐ что в ЦК разрабатывают меры
материальной помощи партийному активу… Да успеют ли? Один умный товарищ
верно сказал: «Коммунисты при нэпе оказались париями в собственном
государстве». Нам с тобой торговать нечем. А рублишко все падает. Сегодняшний
курс ‐ двести тысяч. В десять раз за полгода! Спекулянты пользуются, а нашу
зарплату можно на гвоздик вешать... по соседству с ванной.
‐ Ты знаешь, что такое парии? ‐ удивилась Лида.
Иван хмыкнул:
‐ А ты думала? Я ведь твои романы не читаю, а в историю заглядывал.
Он нарочно подразнил Лиду, зная, что она не терпит, когда так произносят
слово «роман». Но на сей раз жена не рассердилась и долго не могла погасить в
глазах удивление.
Иван не умел каждый вечер сидеть за книгой. После губкомовского дня ему
нужна была поживей разрядка. Он то на кухню уходил поболтать с товарищами, то
отправлялся с Таней в сад имени Карла Маркса, где на дорожках девушки с
красноармейцами танцевали под военный оркестр.
Но вдруг он хватался за книгу и сидел ночи напролет, подчеркивая и
выписывая что‐то. Он читал вперемежку и то, что требовалось программой
заочного рабфака, и то, что было необходимо ему, как политическому
руководителю. На горьковскую «Мать» и на бухаринскую «Азбуку коммунизма», на «Отцов и детей» и на «Русскую историю в самом сжатом очерке» он затрачивал
примерно одинаковое время, словно романы были учебниками, а историко‐
философские произведения ‐ беллетристикой.
Не выспавшийся, он шел в губком, а ночью опять шелестел страницами, отгородив от Лиды лампу абажуром из газеты. Наутро у него были утомленные
глаза с красными прожилками на белках.
Так было, пока он до конца не прорабатывал (по его выражению) книгу. А
потом несколько ночей отсыпался, заваливаясь сразу после кофе.
Лида подшучивала над таким чтением. Порою муж казался ей капризным и
легкомысленным ребенком, который никак не желает усвоить то, что внушают
