Это был апогей празднества, о котором очень скоро все забыли бы, не пойди мой чокнутый дядюшка Хеннер дальше. Выходка его этим не завершилась: спокойно выслушав умиротворяющее заявление жениха, изобретатель таинственного Призматографа поднялся со своего стула и торжественно прошествовал к почетному столу, за котором восседали молодые. Тут он разыграл вторую сцену своего спектакля-экспромта. Подойдя к невесте, он галантно опустился перед ней на колено, с театральным жестом взял ее руку и медленно, с расстановкой прикоснулся губами к самому кончику каждого пальчика. Благоговейно и трепетно, будто слизывал с них бисерные капли Божьей благодати. Изысканный пассаж этот пришелся девушке по вкусу, было видно, что новоиспеченный деверь исключительно нравился ей, и это на самом деле было так: в отличие от законного жениха, его непутевый брат соответствовал ее представлениям о благородном принце Тамино из «Волшебной флейты». Когда этот галантный кавалер поднялся с колен, она глубоко заглянула в его светящиеся восторгом глаза и спросила:
— Вы изобретаете цветную фотографию, господин Розенбах? Я нахожу эту идею превосходной и очень горжусь вами. Как далеко продвинулись вы в ваших изысканиях?
Она говорила чуть слышно, розовым перламутром едва заметно проступило на ее лице очаровательное смущение.
— Можешь говорить мне «ты», прелестное дитя, — ответил Тамино, не отводя взгляда, — мы ведь теперь родственники — не так ли?
Дядюшка Хеннер, как всегда, в своем амплуа! Вместо прямого ответа на щекотливый вопрос, как долго человечеству осталось ждать счастливого мгновенья быть одаренным величайшим открытием века, этот плут изрек фразу, которая повергла Яну в замешательство продолжительностью в целую жизнь.
Со дня свадьбы дядя Хеннер поселился у брата, который в доме на улице Мицкевича обустроил свое жилище и фотоателье. И хотя дом был достаточно просторным, для троих жильцов он был тесноват. Внутреннее убранство его было до такой степени миниатюризировано, что сами жильцы в его интерьере казались почти величественными. Кругом была расставлена похожая на игрушечную мебель, крохотные столики и миниатюрные креслица, обтянутые желтой и небесно-голубой тканью. На стенах висели изящные картинки австрийских мастеров миниатюры. В зале доминировали маятниковые часы в корпусе, украшенном витиеватым орнаментом. Каждый целый час эта вычурная коробчонка вытренькивала слащавый minuetto. В спальне на верхнем этаже располагалась кровать с балдахином, на которой красовались расшитые серебром подушечки, по форме и величине напоминающие медовые коврижки в форме сердечек.
Словом, руководствуясь собственными представлениями, Лео Розенбах свил для новоявленной принцессы своей кукольное гнездышко, а непутевый братец его Хеннер тут же оккупировал в нем уголок для временного пристанища. Изобретатель цветной фотографии клятвенно заверил брата, что не позднее, чем через месяц, он освободит занятую им комнату, но пока он никак не может оставаться в своем жилище.
— Ты же знаешь, Лео, — пояснял он брату, — моя жена — сущая кокотка. Не больше и не меньше.
— Вздор, — возражал придворный фотограф, — твоя Сара — человек искусства. Просто выходки твои ей уже поперек горла.
— Если я говорю, что она кокотка, значит, это так и есть. Я знаю, что говорю.
— Сара слишком чувствительна, — не соглашался Лео, — ее жизнь принадлежит музыке. Вот почему она не может жить с тобою дальше.
— Наоборот, Лео, совсем наоборот: это я не могу больше с нею жить. Она кокетничает со своими учениками, открыто флиртует чуть не со всей богемой Галиции. Стоит мне ноги за дверь, она тотчас с мужчиной.
— Не выдумывай, Хеннер, все это плоды твоей болезненной фантазии.
