— Еще бы… Ой, рукам-то воли не давай, нахал! — И женщина звонко шлепнула ущипнувшего ее фонарщика.
Оба захохотали. Из мясной тянуло тяжелым сладковатым запахом, от которого Адриенну замутило.
«Почему они все это терпят? Тухлую конину, стояние попусту в очередях, закопченные дома-казармы, нечеловеческие условия, — думала Адриенна, продолжая путь, и кусала себе губы, — а ведь это класс, которому принадлежит будущее!»
Дойдя до развилки, Адриенна остановилась в нерешительности. К ней обратился человек, ехавший с ней в одном трамвае. Он говорил в нос, в широкий нос со смешной шишечкой на кончике. Фрейлейн заблудилась? Электростанция? Это направо, за поворотом.
Лишь немного погодя она сообразила, что он говорил с ней по-немецки. Неужели сразу видно, что она не чешка?
За поворотом показались четыре толстых трубы электростанции. Здесь начиналась полоса «ничьей земли» между городом и природой. Среди домов громоздились горы шлака. Но росли кусты и деревья. В предместье осень чувствовалась больше, чем в городе. Последние листья висели на голых ветвях, как наколотые бабочки с помятыми крыльями. У проходной электростанции человек с шишкой на носу разговаривал с вахтером, он, должно быть, пошел кратчайшим путем. Теперь он приветствовал ее, как старый знакомый.
— Вам кого-нибудь с электростанции, фрейлейн?
— Нет, благодарю, мне к домам у перевоза.
— Это вон туда. Пойдемте!
Он повел Адриенну к кучке домиков на берегу и даже разузнал для нее, в каком из них живет племянница матушки Каливодовой.
— Как не услужить даме, — ответил он на выраженную ему Адриенной благодарность и, щелкнув каблуками, поклонился.
Вероятно, бывший унтер, а сейчас работает писарем на таможне или в магистратуре. «Вот какого солидного приобрела себе поклонника!» — пошутила над собой Адриенна и почувствовала, как разом исчезла робость, охватившая ее было, когда она дернула ручку старого железного звонка.
Дверь отворила матушка Каливодова.
— Ох, Ади! Выбрались все-таки. А я уж боялась, вы не придете… Да, знаю, с трамваями сейчас просто беда. Как это я забыла вам сказать, что сюда они не доходят.
Она повела Адриенну на крохотную кухоньку, единственным, правда, очень веселым украшением которой были две полки с кустарными, ярко раскрашенными словацкими тарелками.
За кухонным столом сидел солдат. Здороваясь с Адриенной, он наполовину приподнялся со стула. Рядом к стене был прислонен костыль.
— Это тот самый пан Клейнхампель, которого я вчера ходила навещать в лазарет, — объяснила матушка Каливодова. — Но не застала; его повезли на рентген. Так он сегодня сам ко мне пришел. Вам ведь это ничего, Ади? Он приятель Йозефа Прокопа. Йозеф даже о нем писал, помните? В письме, которое я вам переслала через вашу матушку… Ах ты, господи, что же вы стоите, Ади! Садитесь вот сюда! Угостить-то вас нечем, кроме желудевого кофе без сахара, и молока нет ни капельки, и заедки никакой… Да уж, довели они нас, наши господа правители, но они по-другому не умеют, и если народ позволит им и дальше управлять… Постойте, у меня все-таки кое-что для вас найдется: орехи. Вы же любите орехи. Верно? Видите, какая к старости память! А вот и меду немножечко; макайте в него орехи. Ах, вспомнишь, как мы у нас в Смихове садились за стол, и я подавала шницели, мальчики всегда требовали по два, то есть, не Роберт, ему хватало одного, зато Антон и Йозеф, те и с тремя запросто бы управились. — Матушка Каливодова провела тыльной стороной ладони по глазам, но сразу же затем лицо ее снова обрело обычное выражение спокойствия и твердости в сочетании с материнской добротой. — Так, а теперь хватит жаловаться. Теперь пусть пан Клейнхампель дальше рассказывает, — если вы, Ади, не против. Но мне кажется, вам это будет интересно. Он как раз остановился на том, как в Туле пленные узнали, что свергли царя. Ну, права я, что вы захотите послушать?
Клейнхампель красноречием не отличался, и все же ему удалось в немногих словах передать то, что видел (а видеть он умел), своим слушательницам. У него было узкое, как бы стянутое в кулак лицо. Но серо-голубые глаза это лицо скрашивали, а лохматые соломенно-желтые брови придавали физиономии даже что-то потешное — создавалось впечатление, будто у него двое усов: одни — под, а другие — над носом.
По профессии гравировщик, он, попав в плен, работал в тульской типографии сначала подручным, потом наборщиком и, наконец, мастером, а Йозеф Прокоп был его «правой рукой» и «лучшим дружком». Оба они надеялись, что, победив, русская революция покончит не только с царизмом, но и с войной. А вместо того оказалось, что деятели нового республиканского режима, в первую очередь социалист-революционер Керенский, с бо́льшим даже рвением, чем низвергнутое царское правительство, ратовали за войну.
