— Да, видите ли, как это получилось, — объяснила она с улыбкой, в которой первоначальное смущение сменилось удовольствием от предстоящего рассказа. — Еще до войны, так, пожалуй, году в девятисотом, а может, и пораньше, старик мой опять остался без работы, да из квартиры нас выкинули… нам пообещали сдать мансарду в одном доме с Модрачеками. Модрачек был старый приятель мужа по кооперативному движению, оба вместе сидели в Панкрацкой тюрьме, ну и всякое прочее… и на тот месяц, что нам пришлось ждать, пока освободится мансарда, Модрачеки приютили нас у себя. Они занимали двухкомнатную квартирку с каморкой. Одну комнату они уступили нам. А немного погодя партия поместила в каморке русского товарища{80}, он был в ссылке в Сибири и ехал… не то в Германию, не то в Швейцарию… я уж точно не помню. Во всяком случае, русский тоже там жил. Он называл себя доктором Мейером, но это для полиции. Уж очень он много читал, этот товарищ; я сама раз ходила для него на почту за двумя большущими посылками с книгами. Иногда он меня расспрашивал про нашу жизнь, про забастовку текстильщиков и тому подобное. Да, а в один прекрасный день исчез наш товарищ Мейер. А потом приехала из России его жена{81}. Она не знала, что муж уже уехал, и пришла к Модрачекам. От нее-то я и услышала, что его звать не Мейер, а… да, как же его тогда звали? Ах да. Улановский или что-то в в этом роде. Жене адрес Модрачеков был известен по письмам. Я как раз что-то делала на кухне, когда она постучала. У старого Модрачека к обеду ничегошеньки не было, кроме гуляша из конины, но русской гуляш очень понравился. Она даже два раза себе подкладывала. Правда, она, может, не догадывалась, что гуляш-то из конины… Да, и как это интересно в жизни бывает: лет десять спустя в Народном доме на Гибернской улице собралась конференция русских товарищей, и этот Мейер-Улановский снова приехал в Прагу. И что бы вы думали, Роберту поручили каждое утро заходить за ним и еще за другим товарищем, — того звали Степан, большой был шутник, жили они уже не у Модрачеков, — и провожать их в Народный дом. А как-то и я с ними пошла. Мы сразу друг друга признали. «Так это же товарищ Мейер!» — сказала я, а он засмеялся и говорит: «Вот мы и опять в Златой Праге». Так и сказал — в «Златой Праге». А потом спросил: «Ну как текстильщики, бастуют?» Он со мной по-немецки говорил, помнил, что по-русски не понимаю. Тогда-то я и узнала, что его звать Ленин. Роберт принес ему письмо, на конверте стояла эта фамилия. Роберт очень его уважал. Даже решил учиться русскому языку, чтобы в другой раз было свободнее с ним объясняться. Неужто он вам никогда про это не рассказывал, Ади?
— Конечно, рассказывал! — подтвердила Адриенна и хлопнула себя по лбу. — Как это я сразу не вспомнила!
— Видите, — продолжала матушка Каливодова, — вот, так и получилось, что я познакомилась с товарищем Лениным. — И снова стала рассказывать, как ему понравилась Прага.
Рассказ матушки Каливодовой был прерван приходом племянницы, в квартире которой они сидели. Это была еще молодая женщина, лет двадцати пяти, но морщинки под покрасневшими глазами, жидкий пучок тусклых белобрысых волос и злобно поджатые губы придавали ей вид человека, ничего хорошего уже не ждущего от жизни, вечно хныкающего и брюзжащего. Как и следовало ожидать по ее виду, она лишь коротко, будто исполняя скучную обязанность, поздоровалась с гостями и тут же принялась жаловаться. До того, как призвали мужа, десятника на стройке, она знала только свой дом, хозяйство, а тут вынуждена была пойти работать закройщицей на швейную фабрику, где шили солдатские шинели. Она ненавидела свою работу, ненавидела фабрику.
