Объявили чрезвычайный приказ. В нем говорилось, что его величество, император Карл, назначил ее величество, императрицу Циту почетным шефом полка. В связи с этим августейшая особа по пути на фронт соизволит завтра утром сделать смотр батальону. Рядовому составу явиться на смотр вымытыми, выбритыми и в начищенном снаряжении. Проверку снаряжения и оружия произвести поротно.
После сбора батальона фельдфебель Шимович еще раз построил свою третью роту. Расставив ноги и заложив правую руку за борт мундира, он прочел перед строем полный текст императорского рескрипта. Из его широко раскрытого рта слова вылетали с жестяным громыханием, словно это самолично вещала имперско-королевская дворцовая канцелярия:
— «…и, видя горячее участие, которое ваше величество проявляет к нашим доблестным войскам, их победам и сражениям, радостям и горестям, мы считаем своим священным долгом еще крепче и неразрывнее связать вас, ваше величество, бывшую нам, как и подобает истинной жене солдата, верной опорой в тяжкую годину войны, с храбрым нашим воинством. А посему жалуем вашему величеству звание и права почетного командира нашего доказавшего свою преданность пехотного полка…» — Фельдфебель вынул руку из-за борта мундира и сделал такой жест, будто осыпает роту добавочной порцией монаршей милости. На его тупом лице, со щеточкой усов, блуждала высокомерная улыбка. Ясно было, что в эту минуту он мнит себя наместником его апостолического величества. — «…пусть наше доблестное войско узрит в назначении вашего величества новое свидетельство нашей признательности и благорасположения и, как доселе, стоит неколебимо, уповая на всемогущего господа и веруя в правое дело нашей монархии. К сему руку приложил Карл». — Шимович снова сунул руку за борт мундира, хорошенько откашлялся, выпучил опухшие глаза и заорал: — Поняли, какая это для вас честь, шелудивая команда, грязные свиньи? Если вечером на осмотре найду хоть одно пятнышко, я вас так погоняю, что пупы протрете, это так же верно, как то, что меня зовут Владислав Шимович! Разойдись!
Вся вторая половина дня, весь вечер и часть ночи прошли в чистке снаряжения и оружия. Смотр был назначен на десять утра, но, по традициям австрийской армии, батальон уже к семи часам выстроили на предназначенном для парада лугу за деревней. К этому времени люди уже много часов кряду были на ногах и проделали множество пробных прохождений церемониальным маршем с полной походной выкладкой.
Как обычно в армии, пришлось ждать. Прибытие высочайших особ — тем временем стало известно, что с августейшим шефом приедет на смотр и ее супруг император — сильно задерживалось. Роты стояли «развернутым строем», одна за другой. Была дана команда «вольно», но в положении «внимание», это значило, что каблуки должны быть сдвинуты, можно только расслабить колени. И тем не менее строй, которому надлежало при этом оставаться прямым, как по нитке, очень скоро опять нарушился. Снова и снова давалась команда «направо равняйсь!», но раз от разу равнение получалось все хуже. С грязно-серого неба то и дело начинал лить дождь. Штыки утратили блеск, кожаное снаряжение имело жалкий вид. Положенной в таких случаях веселой бодрости духа не было и в помине. Солдаты дрожали в промокших мундирах. Внезапно в первой шеренге второй роты солдат рухнул на землю, и его унесли. Командир батальона, сухопарый полковник из резерва, по прозвищу Комариная Нога, видя, что вожделенный орден под угрозой, вышел из себя. Его раздражение передалось командирам рот, от них взводным и дальше унтер-офицерам, проявляясь тем шумнее, чем ниже оно скатывалось по ступеням иерархической лестницы. Луг сотрясался от крика и ругани. Число и степень обещанных наказаний все росло и росло.
Наконец посты наблюдения, установленные на околице деревни, донесли о приближении императорской колонны автомобилей. Почти тут же на краю луга остановились длинные иссиня-серые «мерседесы». И, будто только дожидаясь минуты, когда рожки, барабаны и тарелки одолженного у штаба бригады оркестра грянут «Храни нам, боже…», дождь снова хлынул как из ведра. Среди вышедших из машин офицеров — их широкие красные лампасы и золото генеральских обшлагов были хорошо видны издалека — возникло замешательство. Неделю спустя в армейской газете можно было прочесть, что флигель-адъютант пытался уговорить императрицу остаться в машине, но ее величество со словами: «Если храбрые мои солдаты не боятся непогоды, то и я не испугаюсь!» — вышла под проливной дождь и упругим шагом поспешила к пылавшим воодушевлением войскам.
