По возвращении на квартиры в роте только и было разговору, что о «чертовском везении» Франца Фердинанда. Что он необыкновенный счастливчик, находили все, даже такие (а они составляли большинство), в ком не было и следа ура-патриотизма Шакерта. Это общее мнение выразил Опферкух, когда, дружески ткнув под ребро хмурившегося Франца Фердинанда, заявил:
— Да ты что, профессор? Другой бы на твоем месте был на седьмом небе. Ты же без всяких получишь недельный отпуск домой… Ну конечно! Можешь мне поверить. Уж я знаю. Солдату, с которым разговаривали император и императрица, не откажут, если он подаст рапорт об увольнении в отпуск. А потом, Комариная Нога в восторге, потому что все сошло хорошо и крест за отличие, считай, у него в кармане… Если хочешь меня послушать, завтра же иди с рапортом к начальству и проси отпуск на неделю для несения службы возле мамы и девочек.
С такой точки зрения воспоминание об императорском допросе, как Франц Фердинанд про себя это назвал, в большой степени, если не полностью, утрачивало еще недавно присущий ему неприятный привкус. Это было отрадно. Отрадно было и то, что инцидент лишался при этом смущающего ореола «славы» и становился в ряд с прежними удачами: нежданной отменой суточного наряда, добавкой к приварку, полученной хитростью, или временным откомандированием в полковую канцелярию. Угнетала только мысль о том, что подумает Миттельгрубер. Конечно, Франц Фердинанд не обязан отчитываться перед Миттельгрубером. И вел он себя внешне при беседе с императорской четой так, как положено вести себя по уставу. А что при этом внутри у него пробудился ненавистный ему отцовский дух верноподданичества, то об этом никто, кроме него, не знал, да и знать не обязан. И все же мысль, что ему есть чего стыдиться перед Миттельгрубером и что он должен Миттельгруберу все объяснить, мысль эту трудно было отогнать, она, как надоедливый комар, возвращалась все снова и снова.
При раздаче обеда поднялась суматоха — вестовой из штаба батальона явился с большой корзиной и стал раздавать подарки императрицы: по пачке дешевого табаку и по ярко расписанному образку святого.
— Что касается меня, — сказал Опферкух, — она могла бы и не тратиться на образок. Лучше бы подкинула лишнюю пачку табаку. Небось не разорилась бы.
И опять он лишь выразил мнение подавляющего большинства солдат, но ему тут же пришлось сцепиться с Шакертом, который счел такое заявление неслыханным и разразился потоком зловещих предостережений и угроз.
Спор был прерван приходом сменных караульных, в числе которых находился и Миттельгрубер.
— Эй, Иоганн! — окликнул кто-то Миттельгрубера. — Ты прямо сияешь! Так уж весело было в карауле?
— Так весело, как во всяком дрянном карауле в дрянную погоду, — ответил Миттельгрубер. — Зато мне не пришлось, как вам, участвовать в этом балагане. А это уже фактически кое-что.
— Да, на этот раз тебе подвезло, — согласился Опферкух. — Ни чистки оружия, ни чистки снаряжения, ни осмотра, ни ожидания, так что ноги прямо отваливаются, ни церемониального марша… А свой подарочек все равно получишь. На, держи! — И он подал Миттельгруберу и другим караульным подарки, оставленные для них вестовым. — И для души, и для тела!
Миттельгрубер вертел в руках пачку табака и образок.
— Что это такое?
— Я же тебе сказал. Один презент для тела, другой для души. От ее величества. Да, да! Заглазно преподнесенный ее верному эрзац-резервисту Иоганну Миттельгруберу из Штейра…
— Что за дурацкие шутки! — прервал его Миттельгрубер. — В самом деле, от кого это?
— От императрицы. Это вовсе не шутка. Она пожертвовала каждому солдату в батальоне табачку и картинку. Некурящие и некатолики могут поменять то, что им не подходит, или… Постой, что ты делаешь? Это же… — Опферкух просто онемел и стоял, разинув рот.
Остальные, тоже опешив, глядели на Миттельгрубера. А он подошел к плите и преспокойно кинул императорские подарки в огонь.
— Ты что, спятил? — воскликнул наконец Опферкух. — Это же хороший табак!
Миттельгрубер с недоброй усмешкой покачал головой.
— Это… хороший табак? Махра — вот это что, самая обыкновенная солдатская махра.
— Ну и что? Главное, его можно курить. А к тому же он дареный.
— Вот как! — присвистнул сквозь зубы Миттельгрубер. — Ясно. Подарочки принимаем, не глядя, и еще говорим: дай вам бог здоровья! Так, что ли?.. Только это для попрошаек, а не для нашего брата. Я фактически никогда в жизни ничего не выпрашивал. Я рабочий и ни от кого не стану принимать милостыни. Ни от кого. Понимаешь?
Он несколько раз с ожесточением потыкал в угли старым шомполом, служившим кочергой, словно хотел развеять даже пепел сожженных подарков, затем подошел к подстилке из соломы, скинул шинель и принялся стаскивать мокрые, заляпанные глиной башмаки.
Позже, когда солдаты угомонились — кто улегся спать, кто играл в карты — Франц Фердинанд, сперва помявшись и помямлив, признался лежавшему рядом с ним Миттельгруберу в том, что творилось у него на душе при встрече с императором и императрицей. И закончил словами:
