— Болтай себе на здоровье, но только без нас! — Валли увлекла с собой Адриенну. — Ну как ты его находишь? Ты, конечно, знаешь, как его прозвал этот противный Хохштедтер. Кто в Праге этого не знает! А в Бруно, — с этим я, к сожалению, должна согласиться, — правда есть что-то от героического тенора. Даже в характере. Иногда я сама удивляюсь, как мне может нравиться такой человек. Но тогда, с Гелузичем, было то же самое. Кстати, я через него и познакомилась с Бруно. Странно, знаешь, стоит мне случайно встретить Бруно на улице или у знакомых, как у меня начинает колотиться сердце, будто у какой-нибудь глупой девчонки. А ведь мы все время вместе. Идиотское состояние, верно? Но расскажи наконец про себя! Ты давно здесь? Сколько еще думаешь пробыть в Праге? Или ты с Женевой совсем распрощалась? Мы послезавтра уезжаем. Бруно получил так называемый почетный заказ, о котором доктор Кухарский поместит заметку в шесть строк на литературной странице: «Известный художник-портретист Каретта, чьи произведения хорошо знают и любят пражские ценители искусства…» и т. д. Короче говоря, Бруно должен написать для новой серии открыток «Помощи фронту» портреты начальника генерального штаба и некоторых других важных персон. Для этого мы и едем в Баден. Весьма возможно даже, что мы поселимся у твоего отца. Бруно ему уже написал. Конечно, нам предоставили бы служебную квартиру, но когда Бруно узнал, что на вилле, где живет дядя Макс Эгон, имеется свободная комната в башне, он просто загорелся. Вообразил, что ему, кроме обычной мастерской, требуется еще уединенная студия, там, видите ли, на него будет нисходить особое вдохновение. А комнаты в башнях точно созданы для того. Каприз художника! Ты видела его портрет дедушки? Идем, посмотришь. Бруно написал его по последним фотографиям, и, конечно, я многое подсказала. Это в самом деле неплохая работа, хотя, понятно, в манере Бруно. На мой вкус — чуточку консервативна. С тех пор как я побывала на выставке «диких», три года назад в Берлине, я могу восхищаться только Марком, Кандинским и Шагалом. «Но в любви, да, в любви…» — Валли спародировала куплет из модной оперетты, — мне решительно все равно, как человек обращается с кистью. Вот, гляди!
Они подошли к группке, стоявшей перед новым полотном, и Адриенна увидела работу Каретты. Первое впечатление было двойственное. Человек, улыбавшийся ей из вычурной золоченой рамы, небрежно опершись на заваленный книгами и рукописями стол, казалось, был Александром Рейтером и в то же время не был им. Это был его рот, — рот, вылепленный смехом, едой, поцелуями, сарказмом, и это были его глаза, светлые, наполовину спрятанные под бровями филина, таившие в себе готовность и к романтическим приключениям, и к ироническому скепсису. И лоб был его, широкий, выпукло-своевольный, и нос был тоже его. И тем не менее все эти верные сами по себе детали не давали вместе верного целого, будто тщательно сложенную мозаику неосторожно сдвинули. В итоге получился якобы брызжущий жизнью, а на самом деле совершенно ненатуральный, словно созданный в реторте, Александр.
— Сходство просто поразительное! — заявил Ранкль; он стоял впереди, воинственно нагнув лоб, будто собирался боднуть стоявшего напротив Франка, который, со своей стороны, весь дрожал от энергии, как гоночный автомобиль с запущенным мотором перед стартом. — А сходство в портрете — решающий фактор. Если нельзя узнать, кто изображен на портрете, или, того хуже, как у этих кубистов, импрессионистов и прочих «истов», от которых вы без ума, смотришь и никак не поймешь: то ли перед тобой кочан капусты, то ли Венера — такую мазню можно спокойно выбросить на помойку.
— Все зависит от того, кто смотрит на портрет.
— Так рассудит каждый нормальный человек, не давший себя заморочить разным экзальтированным теоретиканам и ловким бездарностям.
— Теоретиканы, бездарности, мазня… хотелось бы знать, уважаемый доктор Ранкль, по какому праву вы беретесь судить об искусстве? Тем более о современном искусстве, то есть о предмете, столь же вам недоступном, как мне, например, усвоенная вами в совершенстве наука церемониальных маршей и ружейных приемов.
— Эти плоские остроты не делают чести их автору, господин Франк. Но вы заблуждаетесь, если полагаете, что я опущусь до вашего тона. Вы хотите знать, по какому праву я берусь судить, что есть искусство, а что — мазня или того хуже? Охотно вам поясню. Уже степень доктора, а в еще большей мере мой пост воспитателя юношества наделяют меня полномочиями, каких не имеют господа щелкоперы, выдающие себя за знатоков современного искусства. Но, помимо этого, дело обстоит так: либо ты от природы наделен даром воспринимать положительные, связанные корнями с народом культурные ценности, либо способен чувствовать и действовать только разлагающе, в отрыве от нации. Первое всегда было и будет для вас и вам подобных недоступно, ибо дару этому нельзя ни научиться, ни купить в лавке — это надо иметь в крови.
