— Костик намекает, что кто-то слил информацию, — не открывая глаз, пробормотал Макгрегор.
Всё совещание старик молча дремал в своём кресле, поэтому практически все присутствующие сейчас с удивлением уставились на Главу Департамента Внешних связей. Впрочем, для Главы Департамента водных ресурсов эта выходка сюрпризом не оказалась. Игнат Васильевич нередко проделывал то же самое на совещаниях Городского Совета, ставя в тупик своими внезапными репликами своих более молодых коллег.
— Вы уже выяснили, кто это был? — внутренне похолодев, спросил Михаил Семёнович.
— Выяснили, — неохотно буркнул полковник. — Бывший полицейский, двенадцать лет службы, поощрения, премии и всё такое. Пришёл к нам с остальными, поскольку был против новой политики Дикенсона. Все его сослуживцы до сих пор клянутся, что мужик — кремень.
— Тогда с чего вы взяли, что это он?
— Во-первых, восстановили его переписку на пейчере, а во-вторых — он сам после этого признался.
— Мутант?
— Есть небольшие дефекты в генотипе, но по установленным нормам признан человеком.
— И почему он это сделал?
— Две тысячи кредитов на анонимной карте.
Ходынков опять устало потёр виски. Когда противостояние разделило город на две непримиримые стороны, в ряды антифашистов влилось немало полицейских. И далеко не все из них были мутантами. Недальновидная политика Дикенсона и прямой приказ Совета не вмешиваться в дела «Чистоты Господней» с самого начала вызвал большое недовольство среди сил правопорядка. Мало того, что этот приказ связывал полиции руки, так еще и горожане стали криво посматривать на тех, кто должен был их защищать. Неудивительно, что многие из полицейских с радостью перешли на сторону Ходынкова в тот момент, когда гнойник вскрылся и схватка перешла в активную фазу. А теперь получается, что доверять нельзя даже своим… Сам того не подозревая, враг нанёс гораздо более ощутимый удар, чем предполагал.
— Что вы с ним сделали?
— Да ничего, — хмуро ответил Яковлев. — Сидит пока в камере.
— Надо его отпустить!
— Это ещё почему? Расстреляем завтра и дело с концом!
— Вы с ума сошли? — возмутился Михаил Семёнович. — Мы не нацисты, чтобы расстреливать человека за то, что он один раз оступился!
— Оступился? Теперь это так называется? — саркастически протянул полковник. — Да если бы не забарахливший движок, тех баб в лучшем случае просто бы трахнули в кустах. А скорей всего, просто бы шлёпнули на хрен всё семейство!
— Тем не менее, всё обошлось! Как вы объясните людям, что мы принялись расстреливать своих же?
— Да очень просто! — рявкнул Константин Васильевич, в очередной раз жахнув кулаком по ни в чём не повинному столу. — Это мои люди! И они давали присягу, между прочим!
— А НУ ЗАТКНУЛИСЬ ОБА!!!
В этот раз на Макгрегора уставился даже Ходынков. Оказывается, у старика в запасе были не только дремота и неудобные вопросы.
— Успокоились? Замечательно! — ехидно проговорил дипломат. — А теперь послушайте меня. Костя, сейчас мы никого отпускать и расстреливать не будем. Пусть посидит недельку-другую в камере, а потом уже пустишь ему пулю в лоб по закону военного времени. Да, Миша, по закону военного времени. Мы сейчас на войне и не стоит давать врагу еще одного солдата. Умелого, обученного и замотивированного солдата, пусть это и две тысячи кредитов. Оставь свои пацифистские замашки на потом — настало время драться. Либо мы, либо нас!
На некоторое время в кабинете повисла тишина — все переваривали выступления Макгрегора. Первым её нарушил Билл Уилсон — Глава Департамента пищевой промышленности и второй из Совета, кто последовал за Ходынковым.
— Вот это речь! Кратко, по существу, на злобу дня! А я то грешным делом решил, Игнат Васильевич, что вы только в кресло пердеть способны!
— Спасибо за комплимент, сынок, — хмыкнул Макгрегор. — Хотя не стоило заострять внимание на моих стариковских слабостях — мог бы просто попросить проветрить.
Обмен шуточками немного разрядил обстановку, вызвав у всех слабые улыбки. Уилсоны всегда славились грубоватой манерой общения и Билл исключением не был. К тому же в кресло советника он уселся только в прошлом году, по сути, унаследовав его от отца, и всеми силами старался показать, что дело не только в преемственности поколений. Ещё не так давно Михаил Семёнович с улыбкой воспринимал его попытки утвердиться в глазах более старших и опытных коллег, но сейчас был вынужден признать — мозги у этого двадцатисемилетнего парня имелись. В отличие от манер и выдержки.
Другой особенностью семьи Уилсон были два едва заметных шрама от косметической операции, которую проходили все дети в семье. Всего лишь лишняя пара ушек, маленьких и абсолютно не работоспособных. Два маленьких кусочка кожи и хрящей, не влияющих ни на что, кроме записи в медицинской карте. И в тоже время, кардинально меняющих статус человека в глазах некоторых… хомо.
— Ладно, — вздохнул Ходынков, сделав себе мысленную пометку проследить за судьбой горе-полицейского. — Что у нас дальше на повестке?
