В определённый момент Сай просто стал филонить, занявшись физической стороной службы — отвезти тележку с оружием, метнуться куда-то курьером или провести очередного задержанного на допрос. А вот Дэвид оказался прирождённым бюрократом — его руки так и сновали над клавиатурой, когда он вносил серийные номера в базы или отвечал на редкие телефонные звонки.
Следующие двое суток братья, как и практически все дружинники, провели в отделении, благо там были и комнаты отдыха, и столовая. Утром следующего дня Судья Кларк выступил с заявлением по TV, в котором сухим тоном объявил, что в городе восстановлены закон и порядок, коммунальными службами ведутся ремонтные работы, а больницы и продуктовые магазины в ближайшее время будут предоставлять услуги абсолютно бесплатно. После чего предложил всем оставшимся на свободе членам Народного Патруля, «монахам» и уже бывшим полицейским добровольно сдаться на милость властей. Срок — 18:00 этого дня, после чего любой уличенный в сотрудничестве с заговорщиками будет арестован и наказан по всей строгости закона.
Сам Кларк не слишком рассчитывал на своё предложение и, как выяснилось — совершенно зря. Спустя всего полчаса после эфира в отделения полиции стали подтягиваться первые раскаявшиеся, а уже через час народ стало некуда девать — камеры были переполнены. В конечном счёте, у пришедших забирали оружие (если таковое имелось), допрашивали и отпускали домой с пометкой в личном деле. На вторые сутки поток начал иссякать и к третьему дню прекратился совсем. Даже с учётом боёв, в электронную картотеку Сити было занесено более трёх тысяч оставшихся в живых участников Народного Патруля…
В это время произошло еще два важных события. Во-первых, к Сити прибыла 2я Мотострелковая дивизия Карлсбурга. Постояв полдня всего в пяти километрах от города, дивизия отправилась обратно несолоно хлебавши. Во-вторых, ремонтным бригадам удалось восстановить железнодорожное полотно. Между Речным портом и Сити опять засновал бронепоезд, возвращая домой всех, кого когда-то вывозил под огнём хомо. Вслед за этим потянулись автомобильные караваны из близлежащих деревень и городские улицы стали постепенно наполняться людьми. Одной из первых вернулась тётя Фи с Леночкой и Наташей…
Спустя неделю после окончания боёв, Саймон, Дэвид и еще несколько тысяч людей стояли на площади перед Домом Совета. Словно повторяя события двухнедельной давности, перед собравшимися стояли трибуна и помост. Правда, в этот раз в роли ораторов выступали Судья Кларк и несколько членов городского Совета старого состава, в то время как бывший глава Департамента информации и епископ церкви «Чистоты Господней» заняли места на помосте, вместе с несколькими высшими чинами администрации. А еще за помостом стояли наспех установленные бетонные плиты…
Сначала была небольшая, но яркая обличительная речь от советника Макгрегора, в которой он обвинил своих противников в попытке переворота, нацизме и геноциде. Вслед за ним выступили Главы Департаментов торговли, инфраструктуры, связи и образования, рассказывая о преступлениях, совершённых Лайкиным и Ручкиным, и их последствиях для города. Последним вышел Уилсон-старший. Его речь была самой короткой, но, пожалуй, самой запоминающейся.
— Еще месяц назад у меня было двое детей. Сын и дочь. — Пожилой мужчина, за ушами которого можно было увидеть слабые шрамы от косметической операции, сделал небольшую паузу. — Сегодня, благодаря этим людям, у меня их нет.
С яростью плюнув в сторону помоста, Уилсон развернулся и вышел из-за трибуны. На его место тут же встал Судья Кларк, который сухим тоном принялся зачитывать свою речь, которая звучала словно приговор. Хотя почему «словно»? Это и был приговор. Слушая такие слова как «массовые убийства», «применение боевых отравляющих веществ против мирного населения», «дискриминация по генетическому признаку», Лайкин и остальные чиновники попадали на колени. Протягивая руки к стоявшим на площади людям и мутантам, они каялись во всех грехах и умоляли о прощении. На ногах остался только епископ. В отличие от своих соседей, он уже знал, чем закончится для него сегодняшний день, поэтому с презрительной улыбкой оглядывал площадь, насмехаясь над ненавидящими взглядами стоявшей перед ним толпы.
— … приговариваются к смертной казни. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и вступает в силу немедленно, — сухо закончил Кларк.
Сухо щелкнули затворы автоматов. Не веря, Лайкин дернулся в сторону трибуны, собираясь что-то сказать в свою защиту, но в этот момент раздался залп. Люди на помосте повалились мешками, по доскам потекли первые ручейки крови. Стоявшие в оцеплении полицейские и миротворцы быстро убрали тела и на помост вывели еще одну группу — в этот раз несколько чиновников и пару ближайших подчинённых епископа. Увидев кровь и выбоины на бетонных плитах, один из конвоируемых упал в обморок, а второй попытался убежать, но через пять минут оба болтались пристегнутые наручниками к металлическим кольцам в бетонных плитах.
