В ставке Угарруэ мы оставили 56 человек, а в лагере с капитаном Нельсоном еще 52. У нас должно теперь оставаться 281 человек, а вместо того нас всего лишь двести, включая шесть отсутствующих старшин. Семьдесят один умерли, убиты, либо бежали. Но из вас только полтораста в состоянии нести вещи, а потому мы не можем тащить за собой этот вельбот. Как вы думаете, не лучше ли будет затопить его здесь, у берега, а самим скорее итти вперед и, чтобы не умереть в этих лесах, добывать пищу и себе, и тем, которые остались с капитаном Нельсоном и дивятся теперь, куда мы все подевались. Не мы ведь носим вельбот, а вы, так скажите же, как нам лучше поступить с ним?
И офицеры и команда высказали много различных соображений, пока, наконец, У леди, — все тот же верный слуга Уледи, о котором я упоминал в своей книге "Через черный материк", — не разрешил вопроса.
— Господин, — сказал он, — мой совет таков: вы идите вперед, ищите маньемов, а я и матросы пойдем через пороги, и мы будем работать как придется — на шестах, на веслах или на бечеве. Два дня я буду так подвигаться вверх по реке, и если до тех пор не нападу на след маньемов, то пошлю к вам вдогонку людей, чтобы нам не разобщаться. Не может быть, чтобы мы с вами не сошлись, потому что и слепой человек может дойти по той дороге, которую прокладывает караван.
Эта мысль всем показалась наилучшей, и мы решили исполнить все так, как посоветовал Уледи.
Мы расстались в 10 часов утра, и вскоре я впервые познакомился с более высокими холмами долины Арувими. Я повел караван к северу через лесные трущобы, отклоняясь по временам к северо-востоку и охотно направляясь по звериным следам, когда они попадались кстати. Мы подвигались очень медленно — был густой подлесок; на пути во множестве встречались плоды фринии и амомы, фенесси, крупные лесные бобы и всевозможные грибы, и каждый набрал себе изрядный запас. Давно отвыкшие от восхождения на горы, мы задыхались от сердцебиения, взбираясь по крутым лесистым скатам и прорубая себе путь через душившие нас со всех сторон лианы, кусты и деревья.
О как грустен, как невыразимо печален был этот вечер, когда столько людей покорно и тягостно двигались по бесконечному лесу вслед за одним белым человеком, шедшим неведомо куда. По мнению многих, он и сам не знал, куда идет. И все они испытывали жестокие муки голода. А какие еще ужасы ждут их впереди, о том они не имели ни малейшего понятия. Но что же делать, рано или поздно — смерть все равно настигнет каждого человека. Итак, мы шли все дальше и дальше, пробирались сквозь кусты, топтали зеленые растения и огибали склоны холмов, зигзагом направляя колонну то на северо-восток, то на северо-запад, и, спустившись в котловину, расположились у прозрачного ручья завтракать зернами кукурузы и лесными ягодами.
Во время полуденного привала некто Умари, заметив великолепные спелые фенесси на верхушке дерева в 9 м высотой, полез за ними, но, добравшись до вершины, сорвался — или ветка под ним подломилась — и свалился на головы двух своих товарищей, стоявших у того же дерева в ожидании плодов. Как это ни странно, ни один из троих не получил серьезных повреждений, только Умари немного помял себе бедро, да один из тех, на кого он упал, жаловался, что у него заболела грудь.
В половине четвертого часа, после утомительного пролезания сквозь густейшие заросли арума, амомы и всяких кустов, мы вышли в мрачный дол, расположенный в виде амфитеатра, и на дне его нашли лагерь, из которого туземцы только что убежали, и притом так поспешно, что не успели захватить с собой своих сокровищ. Ясно, что в труднейшие минуты жизни какие-то божества заботились о нас. В этом лагере нас ожидали два четверика кукурузы и один четверик бобов.
Мой бедный занзибарский осел совсем извелся дорогой. И в самом деле, питаться изо дня в день листьями арума да амомы с самого 28 июня далеко не достаточно для порядочного ослика из Занзибара, и потому, чтобы разом пресечь его страдания, я застрелил его. Мясо его делили так тщательно, как будто это была какая-нибудь редчайшая дичь, а моя отощавшая и обезумевшая с голоду челядь угрожала позабыть всякую дисциплину.
Когда им поровну роздали мясо, они начали драться из-за кожи, подобрали все косточки и истолкли их, потом несколько часов кряду варили копыта, — словом, от моего верного осла ровно ничего не осталось, кроме волос и пролитой крови; ни одна стая шакалов не обработала бы его лучше. Та часть нашей природы, которая возвышает человека над остальными животными, до того притупилась под влиянием голода, что наши люди превратились в двуногих плотоядных, с такими же кровожадными инстинктами, как и любые хищные звери.
