Когда совсем стемнело, я велел маньемам от времени до времени палить из мушкетов, чтобы подать сигнал пропавшим людям. В 9 часов вечера нам показалось, что мы слышим голос Сабури. Тогда начали трубить сигналы, и с одного конца лагеря нам послышался ответный крик. Затрубили в большой костяной рог, и крик почудился нам с противоположной стороны. Тогда люди стали говорить, что это душа Сабури возвещает нам его смерть. Мне представилось, как этот малютка наблюдал наступление ночи, как тьма сгустилась вокруг него, лес почернел, а свирепые карлики рыщут кругом, валежник шуршит под ногами диких кабанов, дюжих шимпанзе, леопардов, стада слонов лезут через трущобу, сокрушая хрупкие стволы фриний, а огромные обезьяны залезают на деревья и выстукивают, нет ли где дупла, — словом, мало ли какие ужасы могли ему встретиться, и я считал своего маленького Сабури погибшим.
Это был ужасный день. Под вечер умер один мальчик, а трое людей пропали. Остальные были в отчаянном положении: иные вовсе не держались на ногах и, пробуя встать, тотчас падали. Все это так действовало на мои нервы, что я не только душою болел за них, но и во всем теле чувствовал отголоски их страданий, как будто заразился от них.
Ночью, лежа в постели, я все думал об отсутствующих и тревожился за них. Как ни тяжело было предполагать, что с ними тоже что-нибудь случилось, — заблудились в лесу, либо перемерли с голоду прежде, чем дошли до банановой рощи, — но нельзя было не задумываться над их продолжительным отсутствием, и следовало готовиться к худшему, чтобы спасти, по мере возможности, хоть часть экспедиции и как-нибудь доставить известия о нашей судьбе Эмину-паше, а через него и всему цивилизованному миру. Я воображал, как мы все тут в лагере перемрем, а паша между тем будет дивиться и соображать, куда мы девались. Мы же в этом неизведанном углу дремучего леса сгнием, истлеем, пометки на деревьях зарастут, через год заглохнут все наши тропинки, и останутся тут до скончания веков наши могилы. Мне казалось, что именно такая судьба ожидает нас в ближайшем будущем. Почти двести человек пошли за 50 км за провиантом; хорошо, коли из них полтораста дошли до места; остальные, как, например, мади, лягут на дороге и будут ждать, не вернутся ли те, чтобы выпросить у них поесть. А если с пятьюдесятью лучшими людьми случится какое-нибудь несчастье, что тогда? Иных подстрелят карлики, на остальных нападут толпы туземцев. Они пошли без главного вожака, кто их направит куда следует? Они разбредутся в разные стороны, растеряются, и их переколют поодиночке.
А мы остались здесь и ждем людей, которые не вернутся, не могут вернуться; мы сами начнем скоро вымирать: сначала по трое, по шесть, по десять в день, а там десятками, пока, наконец, ни одного не останется. Нет, так сидеть нельзя. Надо предпринять что-нибудь.
На шестой день, как обыкновенно, сварили похлебку, т. е. роздали одну жестянку масла и одну жестянку молока на 130 человек, и я позвал Бонни и старшин на совещание. Когда я изложил им мои опасения, что фуражиры, может быть, погибли безвозвратно, они никак не могли этого понять, как будто мало делалось каждый день всевозможных глупостей и бесчинств, чтобы всякие несчастия казались правдоподобными. Случалось же у нас сплошь да рядом, что люди без спросу отлучались на фуражировку и больше не возвращались, или прыгали пятьдесят человек зараз в глубокую реку, в погоню за антилопой, или бросали в кусты свои съестные припасы после пятнадцатимесячного опыта странствований по лесам. А бестолковые нападения на защищенные плантации, беспрестанное натыкание ног на расставленные колышки, беспечное отношение к царапинам и уколам, дозволяющее им разрастаться в страшные язвы. А распродажа оружия своим же врагам, тем самым людям, которые стремятся закабалить их всех до единого. И мало ли еще всяких других дурачеств проделывали эти безмозглые люди со дня на день, с недели на неделю. И после этого мне говорят, что не признают возможности несчастных случаев с нашими фуражирами! Да разве триста человек с тремя офицерами не пропадали у нас целых шесть дней в лесу? А вчера разве не пропали из лагеря трое, которые так и не вернулись еще? И разве я не говорил фуражирам, отпуская их в Нгуэцу, что мы все умрем, если они не вернутся на четвертый день. А сегодня шестой день, как они ушли, и у нас пятьдесят человек уже при смерти, да и остальные немногим лучше.
Мало-помалу удалось мне втолковать им, что если мы еще три дня останемся в лагере, то по прошествии этих трех дней будем слишком слабы, чтобы добывать себе пищу, и потому лучше теперь же зарыть в землю вьюки и самим отправиться в Нгуэцу за провиантом. Меня смущало только соображение, что, если мы зароем свое добро и в лагере останется человек пятьдесят больных, то ведь они откопают наши вьюки, все перебудоражат, и когда мы вернемся сюда, то застанем все вверх дном.
