Учитель взял вилы и начал ими орудовать. Вилы, пока скирд оставался низким, были обычной длины и сравнительно легкими, затем сменились длинными, неудобными и тяжелыми. Стараясь не особенно отставать от трех своих умелых товарищей, Саша так напрягался, что у него трещали суставы. Скоро у него заболели ноги и спина, руки налились чугунной тяжестью и обессилели, перед глазами начали кружиться огненные мухи. К тому же он соблазнился возможностью неплохо загореть, так что разделся до трусов, в отличие от остальных, которые застегнули у рубах верхние пуговицы и подняли воротники. В результате сено, казавшееся ему поначалу таким мягким и ласковым, сделалось теперь предметом пытки, особенно когда целыми прядями (а в них были обжигающие стебли и колючки) начало сыпаться на голое тело с высоко поднятых вил. Саше все время казалось, что он вот-вот упадет, потеряв сознание от непосильной тяжести. Но вот что было удивительно — он не падал, мало того, чувствовал себя с каждым часом все приспособленнее и радовался уверенности в собственных силах. Когда же к нему пришло «второе дыхание», хорошо знакомое спортсменам и тем, кто занимается тяжелым физическим трудом, Александру Николаевичу сделалось совсем легко, и он ускорил темп. Но лишь был объявлен обеденный перерыв, как учитель, расстелив свою одежду, кинулся в копну и минут десять пролежал без движения, глядя из-под напуска берета в голубое небо. Отдышавшись, он с наслаждением попил из бутылки молока, съел куриную лопатку, весь хлеб, огурцы и пироги — все, что положила ему в сетку бабушка; и дальше проработал до заката солнца. Но домой едва дошел непослушными ногами, с ломотой во всем теле.
— Ну что? Отвел душу? — весело встретил его дед.
— Еще как, — бодро отвечал ему Александр Николаевич.
Не дожидаясь ужина, он лег на разостланную бабушкой кровать и проспал крепким здоровым сном пятнадцать часов…
На следующий день он, не ворочая шеей, потирая окаменевшие мускулы рук и ног, спросил:
— А что, Федосья Марковна не заходила?
— Федосья-то? — отозвалась Татьяна Тихоновна, возясь с ухватом. — Нет, не была.
— Пустая, однако, старуха, — вставил свое слово Захар Петрович, точивший на бруске кухонный нож. — Без царя в голове.
— Почему? — спросил Александр Николаевич.
— Да где ты видел, чтобы семидесятипятилетние бабы грамоте учились?
— Ну и что? Раньше у нее не было возможности, а теперь есть.
— Нет, пустая, — подтвердил Захар Петрович. — с придурью. Стишки сочиняет, песенки поет… Зачем, скажи, ей грамота? На тот свет можно и неграмотной отправиться.
— Твое-то какое дело? Тебе что от того? — неожиданно прикрикнула на деда Татьяна Тихоновна, чего, кажется, никогда не делала, во всяком случае внук до сих пор такого не замечал.
Дед опешил, затем, рассердившись, покраснел, замотал головой и начал упрямо стоять на своем. Саша не захотел раздражать его еще сильнее и лишь уклончиво пожал плечами.
Он отправился к Федосье Марковне сам. Она жила на краю деревни, откуда уже виднелись готовые к жатве совхозные поля и тянувшиеся за ними березовые перелески. Дома своей ученицы он не знал, но по описаниям бабушки нашел его между избой зоотехника Спиридонова и каким-то слишком старым забытым сараем, у которого бревна были черны от времени, а в пазах прорастал мох. Домик Федосьи Марковны был невелик, невзрачен, с низкой завалинкой, но маленький приусадебный участок был обнесен дощатым забором. Глянув через забор, Саша увидел старуху. Она сидела на солнцепеке, на постеленной на траву серой ряднине. Вокруг была обстановка, уже знакомая учителю по описаниям его ученицы: две яблони, огородные грядки и небольшой, крытый толью сарай. Хозяйка сидела вполоборота к Александру Николаевичу, вытянув и скрестив ноги. Хотя тайно подсматривать за человеком ему было неудобно, но и уйти он не мог, боясь тем самым обнаружить свое присутствие. На ряднине у Федосьи лежали полевые ромашки. Она брала их одну за другой и покрасивее соединяла в букет, что-то напевая своим серебристым голоском. Это было трогательно и сокровенно, вызывало необъяснимую легкую грусть и снисходительное уважение, какое мы испытываем к слабостям младенчески простодушных людей. Однако Александр Николаевич смутился; хотел было окликнуть Федосью Марковну, но не сделал этого и, выбрав момент, отпрянул от забора. В раздумье поглаживая подбородок и усмехаясь, он отправился к себе домой.
На другой день его ученица договорилась с Татьяной Тихоновной пойти торговать на станцию, точнее, на привокзальный рынок. Наступило воскресенье, любимый здесь многими колхозницами-пенсионерками «базарный день», когда кроме пассажиров проходящих поездов покупателями были и довольно многочисленные дачники из окрестных сел.
