Лейкин, Николай Александрович [7(19).XII.1841, Петербург, — 6(19).I.1906, там же] — русский писатель и журналист. Родился в купеческой семье. Учился в Петербургском немецком реформатском училище. Печататься начал в 1860 году. Сотрудничал в журналах «Библиотека для чтения», «Современник», «Отечественные записки», «Искра». Большое влияние на творчество Л. оказали братья В.С. и Н.С.Курочкины. С начала 70-х годов Л. - сотрудник «Петербургской газеты». С 1882 по 1905 годы — редактор-издатель юмористического журнала «Осколки», к участию в котором привлек многих бывших сотрудников «Искры» — В.В.Билибина (И.Грек), Л.И.Пальмина, Л.Н.Трефолева и др. Основная тема многочисленных романов, повестей, пьес, нескольких тысяч рассказов, очерков, сценок Л. - нравы петербургского купечества. Однако комизм, с каким Л. изображал серость купеческо-мещанского быта, носил поверхностный характер. Основной жанр Л. - сценки. Даже его романы («Стукин и Хрустальников», 1886, «Сатир и нимфа», 1888, и др.) представляют собой ряд сцен, связанных единством лиц и фабулы. Л. привлек в «Осколки» А.П.Чехова, который под псевдонимом «Антоша Чехонте» в течение 5 лет (1882–1887) опубликовал здесь более двухсот рассказов. «Осколки» были для Чехова, по его выражению, литературной «купелью», а Л. - его «крестным батькой» (см. Письмо Чехова к Л. от 27 декабря 1887 года), по совету которого он начал писать «коротенькие рассказы-сценки».
Мелочная лавка въ подгородной деревнѣ. Утро. За прилавкомъ, среди караваевъ хлѣба, кулей съ мукой, висящихъ съ потолка связокъ баранокъ, желтыхъ кожаныхъ рукавицъ, кнутовъ и сушеной трески сидитъ жирный мелочной лавочникъ въ картузѣ и чуйкѣ, подпоясанный передникомъ, и пьетъ чай. Время отъ времени появляются покупатели. Входитъ корявый мужикъ въ рваномъ полушубкѣ, передвигаетъ шапку на головѣ, что означаетъ поклонъ, и говоритъ:
— Прежде всего папиросъ за копѣйку. Есть?
— Есть, отвѣчаетъ лавочникъ и подаетъ тощую пачку папиросъ.
— Потомъ два фунта хлѣба. Да плохъ у васъ хлѣбъ-то ужъ очень. Сырой. Словно замазку ѣшь. Опять же и песокъ въ немъ и махры какіе-то.
— А ты почитай-ка въ газетахъ, какой вонъ хлѣбъ въ Казанской губерніи ѣдятъ. Лебеда, листъ липовый примѣшанъ, древесная кора, отвѣчаетъ лавочникъ.
— Такъ вѣдь тамъ неурожай нониче.
— А здѣсь урожая-то никогда и не бывало.
— Тамъ свой, а здѣсь за деньги.
— За деньги! Мука-то, вонъ, тринадцать съ полтиной, а вамъ, чертямъ, подай хлѣбъ за двѣ съ половиной копѣйки фунтъ.
— Не пропеченъ, сыръ, — вотъ я изъ-за чего главное.
— Да вѣдь и не сырой ежели жевать будешь, то во рту онъ все равно сыръ сдѣлается…
— Соли въ прибавку отпустишь?
— Эхъ! кряхтитъ лавочникъ, отвѣшивая хлѣбъ. — Вѣдь соль-то мы тоже за деньги покупаемъ, какъ вы это понять не хотите.
— Намъ чуточку…
— И чуточка денегъ стоитъ. Еще чего?
Мужикъ считаетъ мѣдныя деньги на ладони, потомъ молча обозрѣваетъ лавку и говоритъ:
— Трески на копѣйку можно?
— Ну, вотъ ужъ и на копѣйку! Сколько же я тебѣ на копѣйку долженъ дать? Вѣдь ее варимъ тоже.
— Селедку въ долгъ не отпустишь?
— Какъ же въ долгъ-то, коли я тебя въ первый разъ въ глаза вижу!
— Ужъ и въ первый разъ! Мы тутъ на причалѣ на баркѣ на рѣкѣ двѣ недѣли ужъ стоимъ. Сколько разъ у тебя забирали.
— Много тутъ барокъ на причалѣ стоитъ.
— А ты у меня платокъ шейный не купишь ли? За гривенникъ бы отдалъ, а самъ двугривенный заплатилъ.
Мужикъ лѣзетъ въ карманъ полушубка.
— Нѣтъ, нѣтъ. Этими дѣлами не занимаемся. Кому-нибудь ужъ другому его продай, останавливаетъ его лавочникъ.
Мужикъ опять считаетъ мѣдныя деньги на ладони и спрашиваетъ:
— Луковку за копѣйку можно?
— Въ лучшемъ видѣ можно.
— Ну, такъ вотъ и получай. Да давай спичекъ на копѣйку. Только восемь копѣекъ и есть.
— Расчета, что ли, ждете, что такую роскошную трапезу закупили?
— Въ томъ-то и дѣло, что вторую недѣлю расчета ждемъ. Ряда у насъ была на барку до Александрова дня, а потомъ говорятъ: до Елизаветина дня хозяину должны удовольствіе сдѣлать и еще пять денъ за ту же цѣну проработать. Проработали, стали на причалъ, да вотъ вторую недѣлю и ждемъ расчета. Приказчикъ пьянствуетъ, ловимъ его въ кабакѣ, а онъ говоритъ, что все еще отъ хозяина денегъ не получалъ. До Елизаветина дня еще кормили, а съ Елизаветина дня бросили. Ни денегъ, ни харчей. Чѣмъ хочешь, тѣмъ и кормись. Живемъ въ рубкѣ на баркѣ. Холодина… По утрамъ-то морозы… Поѣхалъ онъ сегодня за деньгами въ городъ къ хозяину, а не вернется завтра, такъ чѣмъ только и кормиться будемъ! Бѣда…
Мужикъ держалъ въ рукахъ покупки и смотрѣлъ уныло. Потоптавшись, онъ вышелъ изъ лавки. Вошелъ худой рослый старикъ съ физіономіей солдата Николаевскихъ временъ, облеченный въ старую кожаную куртку и охотничьи сапоги съ массой заплатъ.
— Какого товару, Данило Кузьмичъ? задалъ ему вопросъ лавочникъ.
— Товаръ у насъ одинъ. Пять фунтовъ овсянки для собакъ, да хлѣба, отвѣчалъ покупатель и прибавилъ:- Слышь, хлѣбъ у васъ больно плохъ. Совсѣмъ вы его не пропекаете. Даже собаки не ѣдятъ.
— Такія времена нонѣ, Данило Кузьмичъ. Ты егерь, ты человѣкъ вразумительный, тебѣ нечего разсказывать. Мы и стараемся пропечь, да что жъ ты подѣлаешь! Годъ голодный. Конечно, ужъ онъ не тотъ хлѣбъ, что въ урожайный годъ, но надо покориться. Въ Тамбовской губерніи вонъ еще хуже ѣдятъ. Я самъ этотъ же хлѣбъ ѣмъ и не ропщу на Бога, разсказывалъ лавочникъ, принимаясь отвѣшивать овсянку, и спросилъ: — Хлѣба-то сколько?
— Собакамъ чернаго пять фунтовъ, а мнѣ полубѣлаго фунтъ да ситнику фунтъ, отвѣчалъ егерь.
Лавочникъ продолжалъ:
— Туги нонѣ времена… Охъ, какъ туги! Мы вотъ тутъ на непропеченный хлѣбъ обижаемся, а прочти-ка ты въ газетахъ, что вонъ въ Тульской и Рязанской губерніяхъ дѣлается!
— Читалъ. Такъ вѣдь тамъ неурожай.
— А отъ ихняго неурожая и наша Питерская губернія страдаетъ. Мука-то вонъ тринадцать съ полтиной куль, да еще грозятся, что зимой будетъ пятнадцать, такъ какъ изъ нея хлѣбъ-то за рубль пудъ выпекать?
— Больно хлѣбъ плохъ. Собаки рыло воротятъ отъ твоего чернаго хлѣба. Да и полубѣлый тоже.
— Ну, да что тутъ жалиться! Тяготы… Нынѣшній годъ ужъ должны пострадать безъ ропота. Все это отъ Бога… вздыхалъ лавочникъ и, чтобы перемѣнить разговоръ, спросилъ егеря:- А какъ овсяникъ?
