Они схватились, тряся землю и сбивая деревья, ревущий бегемот, чей голос словно саму реальность заставлял идти волнами и парзух, молчаливо набрасывавшийся на травоядную добычу, которая была тяжелее его и лучше стояла на земле. Огромные зубы ящера впивались в шкуру на спине, там, где её не покрывала шерсть, ломались в попытках прокусить, но немедля отрастали вновь. Метаболизм парзуха был доведён до абсурда, это существо заживляло свои раны мгновенно, обновляло клетки постоянно, росло всю жизнь и было бессмертным, платя за такой дар лишь неизбывны голодом. Пища была нужна ему как воздух и ящер добивался её, с молчаливой яростью набрасываясь на бегемота. Второй исполин отчаянно боролся за свою жизнь, он был крепче, сильнее, его предки в одиночку стаптывали города, а стадами могли равнять с землёй целые страны, и этот бегемот знал, как стоять за себя. Удары его костистой головы, напоминавшей китовую, были сокрушительны, тупые зубы тем не менее ранили хищника, а когда он наступал, то подминал парзуха под себя и крушил ногами-колоннами. Вечный ящер неизменно оправлялся от ран, впивался в ноги бегемота, драл его живот когтями передних, менее развитых лап, получал удары рогов-рёбер, но и сам бил своим острым лобным клином, вскрывая броню травоядного гиганта, заставляя того реветь всё громче. Иступлённая целеустремлённость ящера ужасала не меньше, чем его зубы и когти, молчание, с которым парзух выдирал мясо из расширявшейся раны, заставляло дрожать. Возможно, это чудовище родилось тысячи лет назад и с тех пор только и делало, что охотилось. Но и бегемот не сдавался.
Мощным ударом рога-ребра он отбросил хищника от себя, опрокинул его, топча, ломая, а пока ящер поднимался, непокорная добыча встала на задние лапы, навалилась ими на ствол исполинского дерева и обрушила оный на врага. Огромная тяжесть, обломки веток, пронзающие тело; за первым стволом последовал второй, и третий. Не по наитию, но на уровне унаследованных инстинктов, бегемот знал, как завалить парзуха. Усталый, раненный, истекавший кровью, великан отступил, ожидая, как скоро выберется его обидчик, но поскольку тот никак не мог освободиться, бегемот развернулся с медлительностью айсберга и потопала прочь.
Покинув ветку, серый маг на свой страх и риск полетел, совсем низко, над землёй, всё время приближаясь к четырёхногой горе с тыла. Потом, взлетев повыше, он опустился на спину гиганта. В коже прочной как камень не было нервных окончаний, бегемот не заметил букашку, что залезла на него. Букашка тем временем, неверными шагами меряла спину, пытаясь представить, сколько раз на ней поместилась бы деревня Под-Замок вместе с самим замком Райнбэк и окрестностями.
Шеи у бегемота почти не было, хребет переходил в широкий плоский череп, который продолжался широкой, длинной и тупой пастью. Глаза, как и у многих других травоядных, у этого исполина располагались не впереди, а по бокам, так что на покатом лбу было обширное слепое пятно. Поражаясь своей наглости, то и дело борясь с дрожью, волшебник на том пятне уселся, подтянул колени к подбородку и просто наслаждался пониманием происходившего. Он ехал на бегемоте… никто и никогда не поверит ему. Никто и никогда.
Исполин, то и дело рыская в наступившей ночи, держал путь на юг. Порой его пасть открывалась и на наездника сыпались листья, щепа, сломанные ветки, — гигантские зубы ломали и перемалывала деревья целиком, а в иные разы нижняя челюсть ковшом взрезала землю, собирая всю зелень, весь подлесок, камни, гнилую органику, бегемот мог пережевать всё. Набив брюхо, он надолго забывал о пище и стремился к воде; река выходила из берегов, когда на ней образовывалась эдакая плотина, а потом течение ниже на какие-то минуты мельчало, потому что бегемот жадно пил. Тобиус то и дело озирался, пристально следил за северным направлением, где остался парзух.
Странно порой восстанавливалась вселенская справедливость, если взять за аксиому её существование. Недавно у Тобиуса отняли лодку, а сегодня он с большой скоростью ехал на спине легендарного существа, навёрстывая потраченное время. Ох и появился бы сейчас на пути бегемота эттин, жалкий коротышка, двухголовый лилипут, он успел бы почувствовать себя маленькой букахой перед смертью.
Исполин двигался денно и нощно, выбирая пути, достаточно большие для его габаритов, либо валя деревья. Сон ему, казалось, был совсем не нужен, а время от времени, раз в пять-шесть часов он издавал такой рёв, от которого человека лишь частично спасала Стена Глухоты. Порой ему отвечали, издали и так длилось, пока не выбрался бегемот из лесов.
Он просто вышел, Великая Пуща осталась позади и взору открылась белёсая от солнца равнина. В ней был каньон, трещина громадной ширины и глубины, сквозь которую и продолжала свой путь река. Никто не предупредил волшебника, ни ахогов лекантер, который, видимо, избороздил Дикую землю вдоль и поперёк, ни тестудины, которые плавали к морю в пору размножения. Никто не упомянул о треклятой равнине и о каньоне, равных которому не было в мире!
