Дело было плохо, но не из-за травмы, а из-за обстоятельств. Ударили его действительно сильно, по кости пошла трещина, чудом уцелел глаз, обширное рассечение и контузия плоти, несколько зубов вылетели, была порвана губа. И всё это Тобиус мог поправить парой заклинаний, даже приставить обратно зубы, покуда они не поняли, что отняты от остального тела. Но теперь приходилось ждать какого-то лекаря, который обязательно придёт и начнёт трогать его, человека лицо сквозь иллюзию… это было плохо. Слава Господу-Кузнецу волшебник не потерял сознание и успел внести изменения в иллюзорный облик, иначе было бы очень странно — кровь течёт, а лицо целое.
Он наложил на себя чары Обезболивающего, слегка утихомирил чехарду, царившую в черепе, огляделся. В глазах троилось. Посидев на корточках возле клетки, пытаясь сосредоточиться, волшебник убедился, что никто не собирался крутиться рядом, у всякой обезьяны было своё дело. Ну и прекрасно. Сосредоточившись, волшебник сложил ладони лодочкой, сгустил в них воду и кое-как нашептал короткую череду словоформул, которые сделали водную поверхность приемлемым зеркалом. Слой ложного лица слегка растворился, открывая лик истинный.
Увиденное не порадовало, и будь Тобиус не так крепок духом, мог бы даже закричать. Но да ничего, видал раны и страшнее. Убедившись, что никто этого не замечал, волшебник стал медленно изменять ложную личину, делать рану наскоро сочинённую ближе к ране истинной. Ему нужно было добиться идеального совпадения краёв и надеяться, что никто не заметит разницы в слоях. Также он направил поток целительной энергии на устранение трещин и самую малость срастил ткани.
Всё это время он тщательно подавлял терзавшую его ярость, не давал волю тёмным мыслям, побуждавшим немедленно отбросить ложную личину, отправиться вслед за обидчиком и отомстить должным образом. Цивилизованный маг не должен отдаваться эмоциям, не должен терять бразды контроля, иначе мир погрузится в хаос.
Раздался удар в медный диск.
За последнее время весь этот шёлк прочно связался в человеческом разуме с неприятностями, так что тонкая изящная фигурка, затянутая в блестящую белую ткань, не вселила никаких светлых надежд. Несколько воспитателей сопровождали её, гордо прямую, едва ли не на четвереньках. Женщина, судя по всему молодая и… чужак едва ли смог бы назвать кого-то из аборигенов красивым существом, но эта особь являлась наименее отталкивающим представителем вида из всех виденных доселе.
Она приблизилась на своей деревянной обувке, как-то хитро подоткнула халат, садясь на корточки, чтобы он не испачкался, и посмотрела на человека очень внимательно. Не было в том взгляде привычного раздражения, гнева, отвращения, как не было и тепла либо сочувствия, — лишь сосредоточенность и серьёзность.
— Переусердствовали? — спросила она.
— Что вы, госпожа, — поспешил с ответом Руада, — мы не живодёры, знаем, как и куда бить, чтобы урок не стал истязанием.
— Драка? Другие раненные есть?
— Нет, госпожа, не драка. Этот недоумок вызвал гнев благородного господина Тенсея и закономерно поплатился.
Только теперь на чистом, светлокожем лице самки проступили эмоции, гнев появился мимолётно и улетучился.
— Ты меня понимаешь? — спросила она у Тобиуса.
— Да, госпожа.
— Рана плохая, останется шрам, но ты не умрёшь. Сейчас я сниму боль, потом почищу всё и зашью. Но ты должен вести себя смирно, иначе я прикажу воспитателям крепко тебя держать.
— Я понимаю, госпожа. Благодарю за помощь.
Последние слова её немного удивили, но эта девушка была слишком серьёзна и слишком сосредоточена, чтобы тратить время на удивление.
Из сумки, которую лекарша принесла за спиной, появлялись разные предметы, сначала восковой шарик, который она раздавила в пальцах и тщательно растёрла по своим рукам густую жидкость, бывшую внутри, сильно пахшую алоэ; следом показался глиняный горшочек с крышкой и несколько палочек с намотанными на них шариками шерсти, вероятно, — очёсами.
Пропитав оные шарики в содержимом горшка, женщина стала тщательно прикладывать их к ране. Развеявший к тому моменту обезболивающие чары Тобиус ощущал, как пульсирующая боль потихоньку уступала место прохладной бесчувственности. После горшка была изъята из сумки трубочка, скатанная, видимо, из лоскутка бересты, залепленной по краям воском. Сковырнув одну из пробок, лекарша принялась аккуратно выдавливать на рану тёмно-зелёную пасту, от которой даже через анестетик пробивалось жжение и покалывание. Бактерицидное вещество. Когда рана оказалась полностью обеззаражена и кровотечение прекратилось, врачевательница взялась за филигранно выточенную из, быть может, рыбьей кости кривую иглу, заправила в неё шёлковую нитку, проткнула иглой ещё один восковой шарик, протянула нить насквозь, дабы не оставить в ней места заразе, и только после этого принялась зашивать.
