Работала незнакомка долго, старательно и безустанно, стараясь стянуть получившееся после удара безобразие во что-то менее безобразное, менее страшное. Когда она закончила, больше половины дня минуло уж. Воспитатели принесли чистой воды и лили на натруженные руки, пока не были смыты все засевшие под ногтями сгустки крови и остатки лекарственных веществ.
— Спасибо, что так быстро пришли, госпожа Виф
— Я работала в нижнем городе по указу матери, набивала руку в определении хворей, так что охраннику, посланному наверх, не пришлось проделывать весь путь.
— Я возблагодарю Образ Предка. Моё нижайшее почтение госпоже Л
— Передам. Скажу, что ваши шрамы хорошо зажили.
— Уже давно, госпожа, давно зажили. Были хорошо сшиты и хорошо зажили, — кивал симиан.
— Жаль, что глаз спасти не удалось.
— Нельзя иметь всего, что хочется…
— Ты, — она посмотрела на Тобиуса, молчаливо слушавшего этот разговор, — рану не трогай, рот широко не открывай, пей воду, ешь маленькими порциями. Если повредишь швы, внесёшь заразу, то сдохнешь. Я не буду бегать по городу ради недоумка, который не способен исполнять простейшие указания. Ты запомнил?
— Запомнил, госпожа, — ответил человек непослушными губами, — я всё запомнил. Спасибо вам, госпожа.
Лекарша отправилась прочь вместе с учителями, а маг, убедившись, что никто его не замечал, вновь создал себе маленькое зеркало. Тонкая работа, — оценил он швы, — аккуратная, изящная, ровная. Над ним постарались.
— Если берёшься делать, то делай хорошо, — вспомнил Тобиус слова одного из наставников Академии Ривена.
Остаток дня его не тревожили, ни к какому делу не приставляли. Кто-то из воспитателей даже отправил незнакомого симиана принести раненному порцию пищи. Ночевать пришлось, как обычно, в клетке, но той ночью было много теплее, ибо воспитанникам ямы раздали что-то вроде шерстяных пончо, некрашеных, старых, в высшей степени непритязательных одеял с вырезами для головы, но зато в них не было лишних дыр и паразитов. Обновки пахли травами, кто-то озаботился тем, чтобы простирнуть и продезинфицировать их после предыдущих владельцев. Забота о новых владельцах? Вряд ли. Забота о профилактике пандемий? Вероятно, так.
Он покинул узилище, как покидал не раз до того и взлетел во мрак над головой, в верхний город. Оттуда, из переплетения ветвей и улиц ему незримо светил атам, зачарованный ритуальный нож, навсегда являвшийся частью своего создателя. Внутри рукояти атама была укреплена первая фаланга мизинца правой руки Тобиуса, которую он самолично отсёк, разварил, извлёк кость, покрыл её соответствующими магическими письменами, зачаровал множеством сложных заклинаний и слил воедино с обычным прежде клинком. Этому инструменту не нужно было нести в себе каких-то особых чар дабы служить маяком, серый маг и так всегда знал, где находилась его частичка.
Недолгий путь привёл в одно из белых подворий с черепичными крышами, имевшее огороженный забором сад, аккуратный и ухоженный. Не будучи защищённым, это жилище легко пустило незримого и незваного гостя под крышу. Он тихо парил в темноте, разглядывая скромное, но приятное убранство дома, белые стены, деревянные полы, утварь на кухне, шёлковые одежды в стенном гардеробе, боевые шесты, выточенные из разных пород, покоившиеся на подставках; миниатюрную, но тонко сработанную мебель. Человек обошёл все комнаты первого этажа, пересчитал прислугу, пересчитал спавших детей различных возрастов и поднялся на второй этаж по узкой лесенке с перилами.
Спальня хозяйской четы отделялась от остального дома плотной плетёной занавесью. Тенсей спал в своего рода гнезде из шёлковых подушек и простыней, что лежало на полу, огороженное деревянной конструкцией, напоминавшей раму от ширмы. Рядом с ним спала женщина, а над ними на паре крючков, торчавших из рамы, покоился белый боевой шест, прошлым днём принёсший человеку кару. Там же висели ножны с атамом, которые немедленно перелетели в руки к истинному владельцу. Зачарованное бронзовое лезвие неслышно освободилось.
Тобиус стоял над спавшим обидчиком и слушал его дыхание, его сердцебиение, слушал свою боль, что возвращалась в право владения лицом. Мысли человека были холодны и упорядочены, он не испытывал смятения, чувства не захлёстывали разум. В памяти всплывали накрепко затверженные м
