Такого ответа рив и боялся. Лечить аппендицит медикаментозно либо при помощи заклинаний умели только лучшие целители человеческого мира. Парадокс, — волшебники одерживали победы над страшнейшими пандемиями, могли поднимать на ноги полумёртвых, отращивать утраченные части тел, а излечить воспаление маленького кусочка кишки без вскрытия, не могли.
— И что же теперь, она просто умрёт?
Руки девушки подрагивали то и дело.
— Не сразу. Пройдёт несколько мучительных дней, или недель, это всегда происходит по-разному. А потом быстрая, но болезненная смерть. Не выживает почти никто.
Он ощутил желание вспылить от этих слов. Взглянул на себя и на это желание со стороны, возвёл стену, отогнал эмоции. Не время. Совсем не время.
— Её можно спасти.
Красные глаза взглянули на него.
— Мы знаем эту болезнь тоже. Без правильной помощи всё будет так, как ты сказала, но если рядом вовремя окажется толковый лекарь…
— Такой как ты?
— Да, такой как я. Разреши мне, и я закончу за четверть часа.
— Что разрешить?
Его рука скользнула за отворот полумантии и вынырнула обратно, сжимая в пальцах ножны с атамом.
— Операцию.
Сказанное слово испугало её больше внезапно обнаруженного оружия, сама идея оказалась пугающей. Сару-хэм познали высокое искусство хирургии, однако если дело касалось операций на брюшной полости… табу. Абсолютный запрет. Именно из-за него Длиннохвостые с незапамятных времён выбрали своим главным оружием дробящие шесты и презирали Клыкастых с их рубящими тесаками.
— Хочешь вырезать из моей матери душу?!
Она взвилась, горя негодованием, подпитываемым болью, заранее глухая к любым доводам и объяснениям. И всё же, идти против ураганного ветра, — это ли не то, что должны уметь волшебники?
— Я делал это уже не раз…
— Блажь!
— Никто не умирал, худшие последствия, — проблемы с пищеварением…
— Это богохульство!
— Нет же, я не отрицаю существования души, я лишь говорю, что она не в животе…
— Прекрати! Я не позволю тебе резать мою мать!
— Но я мог бы спасти её…
— Или убить!
— Говорю же, Вифани…
— Хватит, Тарка! Хватит! Наши народы разделяют тысячелетия! — вскрикнула девушка. — У нас разная физиология! Посмотри на себя! Короткие ручонки и ноги-ходули! Ты всегда готов нырнуть в воду, всё время ищешь острых специй, которых мало кто ест! Чем ещё мы отличны? Ты знаешь?! И я не знаю! Так что я не позволю рисковать душой моей матери! Как бы сильно ни желала ей долгих лет, слышишь?!
Его ладони сжались в кулаки, а на вспотевшем лбу проступила жилка. Бывали времена, не часто, но всё же бывали, когда Тобиус сомневался. В своей вере. Греховность сих сомнений не подлежала обсуждению, и всё же…
Волшебники редко тянулись к религии, ибо они
Вера являлась его выбором, утолением нужды, которая возникала не в каждом сердце, и, бывало, она требовала слишком многого, слишком властно. Церковь двигала вперёд науки, пестовала светлых разумом мужей в монастырях, но при этом запрещала многие благие дела, которые могла бы воплотить магия. И порой Тобиус… сомневался.
Церковь извела всех люменомантов, убила одно из сокровищ Валемара, просто потому что никто и ничто не может быть настолько же чистым, как Господь, никто и ничто не имеет права воскрешать мёртвых, и не служить Господу. Временами Тобиус… сомневался в целесообразности религии как таковой, и ныне, находясь так далеко от ближайшего амлотианского храма, он видел, что не только его родная вера могла стать помехой на пути к заветной цели. Даже на таком коротеньком, таком простом пути.
Серый волшебник вышел вон, взобрался на крышу и уселся там на прогретой черепице в тени листвы. Подтянув колени к подбородку, словно незрелое дитя в минуты душевных терзаний, он просидел так много часов, слушая шум листвы. В голове гудели пчёлами, сталкиваясь друг с дружкой мысли о вере и о болящей женщине внизу, которой было так легко помочь. И так трудно. Магия открывала великий набор возможностей, давала власть неописуемую для обычного смертного. И всё было не то.
