Ах, весна! Ты все же помогла встретиться с пугливой горностаюшкой!.. Дайыс тогда стояла под березкой. Под белой березкой на краю овражка. А потом они еще раз встретились среди цветущих черемух. И тогда он осмелился сказать ей ласковые слова: «Милая Дайыс, я так сильно люблю тебя!..»
В тот же год, в морозный декабрьский вечер к хозяину прискакал на тройке гонец. Он сообщил, что с Охотского моря отступает сюда красный отряд и что надо устроить засаду и истребить его. Ксенофонт не знал, кто такие красные, но если хозяин решил их убивать, это люди хорошие. Хозяин только с плохими, богатыми дружил. И Ксенофонт ночью сквозь туман поскакал на лучшем хозяйском рысаке предупредить отряд.
Дайыс, избитая и истерзанная, через несколько дней догнала отряд на лыжах… После они поженились. Счастливо прожили долгие годы. Хороших детей вырастили. Внуками гордятся. И до сих пор вспоминают берега Юргачана. Седенькая Дайыс очень просила поклониться березе, старым черемухам и их зеленым отросточкам. Это Вадим глупо думал,- вспомнил с обидой Ксенофонт,- что простой человек не понимает красивое. Зря он тогда обидел старика. Золотой самородок сверху не так красив…
Сергей сразу понял затею старика и со всем старанием принялся драить на гимнастерке пуговицы и армейские значки. У Наташи оказался значок медсестры, Кирька повесил на грудь медаль участника республиканского смотра самодеятельности. И только Ром не пожелал переодеваться в парадную форму, даже свои «пушкинские» баки не причесал. Сергей было пожалел, что решил отращивать бороду, и хотел сбрить ее, но вспомнил о кубинцах-бородачах и принялся аккуратно подрезать невзрачную пегую щетину, окаймившую подбородок.
- Эй, молодежь, поехали! - позвал Кыллахов.
Первый раз он трогался с места, не попив чаю, нарушив священный закон якутов,- так он торопился и волновался.
Парни быстро свернули палатки, Кирька впряг в бечеву Арфу и засвистал клестом. Вскоре все увидели крутой горный выступ над широким разливом реки. На краю его виднелись какие-то развалины. Кыллахов отпустил поводья, и пришпоренный конь помчался вскачь. Но вскоре всадник повернул коня: ему хотелось поклониться братской могиле вместе с молодежью. Один-то он что? Старое трухлявое дерево. А те, что прибыли с ним, молоды, как весенний лес, сильны, как стремительные горные ключи…
«Эх ты, Ром,- опять с обидой в душе подумал Ксенофонт, вспомнив неуместную шутку Шатрова.- Умный парень, а недогадлив».
Ксенофонт и в самом деле готовился к параду. Он пришел отчитаться перед своими друзьями, спавшими вечным сном в этом безмолвном краю. Ксенофонт знал их, молодых, .смелых, красивых, ровесниками своих нынешних спутников, пожимал их теплые руки… Сейчас он, старик Кыллахов, любуется солнышком, шелковистой тайгой, дышит лесной прохладой, а они давно-давно, в двадцатом году, разутые и раздетые расстреляны бандитами на льду Юрга-чана… Наверно, не гулять бы и вам, молодым, по этой веселой зеленой земле, если б друзья ваших отцов не умирали на хребтах седого Турку луна, не подняли над ним красное знамя…
Проводник, конечно, не сердился на своих молодых спутников. Наоборот, он рад, что они прибыли в край его юности, в места его партизанских троп. Но старик волновался, не зная, как выразить свои чувства при встрече с этими дорогими сердцу берегами.
Там, наверху, было когда-то несколько построек - три убогих юрты и рубленый высокий хозяйский дом. В доме проездом бывал тойон или его дурковатый сын. Они принимали тут почетных гостей. В длинных приземистых юртах с крохотными ледяными оконцами обитали батраки и ночевали каюры. Скудная постель батрачонка Ксенофонта лежала на нарах в одной из юрт. Когда проезжего люда набивалось до отказа, ему приходилось уступать свое место какому-нибудь дорожному человеку и спать сидя около камелька. Сотни раз он гонял скот к проруби - в начале зимы на Юргачан, а потом, когда ручей промерзал до дна, надо было долбить лунки, каждое утро пробивая метровый лед на середине Ярхаданы. Крутой пыльный въезд вился летом от реки в гору. По этому въезду Дайыс часто бегала с ведрами брать воду для хозяйского самовара. Здесь у дымокуров Дайыс и горбатая батрачка Варвара допоздна доили хозяйских коров…
Не слезая с Магана, Кыллахов вглядывался в берег и не мог обнаружить даже малейшего следа прошлого. Весь берег зарос травой и кустами ерника - горной березки с маленькими листиками и шершавыми темно-малиновыми ветками. Вразброс стояли одинокие молодые лиственницы. Оказывается, коротка память земли, намного короче жизни человеческой. Совсем заровняла следы молодых резвых ног Дайыс и Ксенофонта!..
Проводник спешился. Начали подниматься в гору. Странно ему: там, где он бегал с легкостью бурундука, теперь поднимается медленно и трудно, чувствуя, как сердце напряженно стучит, дыхание становится сдавленным, а ноги подкашиваются. Он старается хитрить, свалить на свое волнение: не хочется признаваться, что ступил он на землю своей юности спустя сорок лет уже доживающим век стариком…
