презрев опасность, в то время как самец поджимает свой хвост.
Слухи о мужской неустрашимости сильно преувеличены. Что касается собственных подвигов, ратных и любовных, - мужчины самые большие сказочники во всём свете.
Бод со времён бегства из далёких полднёвых краёв не видел ужасов нашествий. Чародей на войне - это самое плохое, что только может случиться. Это как немилость, как предупреждение, что Знающий совершил непоправимую ошибку и теперь должен её искупать.
Но слышал, как часто вспоминали мужчины о лихих и кровавых делах. Он молчал, но за молчанием скрывалось многое. Он по-другому, не как все, познавал мир. Перед ним проносились во всей неприкрытой правде мысли рассказчика - ведь человек не мог врать сам себе. И чародей давно сделал вывод, что неукротимое желание выжить, как у зверя, спасающего свою шкуру, заставляло мужчину, лишившись дружеского плеча, отступать и спасаться, забывая о своём долге перед теми, кого вышел защищать. Мужчины способны показывать чудеса героизма в стае, то есть, вместе; но, оказавшись одни лицом к лицу с опасностью, чаще всего пасовали. А почему так? Неизвестно. Ему приходилось только сокрушенно качать головой, когда народ заслушивался и верил песне о подвиге рыцаря-одиночки: славного князя, или богатыря, застигнутого лихом-бедой в чистом поле. А теперь он подвёл черту: "Мужчина, тебе нужен зритель, свидетель твоего подвига, иначе ты забудешь про честь и про любимую деву тотчас же, как пропоёт пуля у твоего уха или защекочет бок острая сабля! Не такова женщина - вот где истинное, отчаянное самопожертвование!"
"Я не допущу больше этого! - Бод сжал кулаки, - а сейчас спасибо тебе, моя маленькая отважная жена. Спасибо за науку, за то, что стала той былинкой, которая удержала, не дала мне погрузиться в омут страстей. Думал я о своём могуществе, но оказался слаб и никчемен перед людским со всем своим чародейством".
***
...Безумную Серафиму нашли в углу тёмной хаты. Несчастна тихо выла, не зная, что ей делать дальше? От неё отстранились, прикрывшись неведомыми заклинаниями, и родная бабка, и этот незнакомый мужчина.
Жить, жить, жить!
Не так важен хлеб, как ужас, испытанный кем-то, не так нужен свет, как тьма - таинственная спутница мрачного колдовства.
Жить, жить, жить страстями!
А для этого ей надо находиться среди людей.
Но люди уничтожили бы её. Когда в темноте, крадучись, Серафима подходила к деревенскому жилью, умело пользуясь отрывочными своими ведами охраны и защиты, селянам начинали сниться страшные сны и мерещилась нечисть.
Низко пала ты, Серафима!
И как ей показаться людям на глаза, как поселиться рядом? И суток не прошло бы - почувствовали бы её злое колдовство, забросали камнями, живьём закопали бы в землю, забив осиновый кол на её могилу...
- Что будем делать с внучкой, ведунья? - спросил Бод, с одного взгляда на молодую ведьму понявший, что она - одержимая. - Можешь её излечить?
- Открылась ли тебе причина, почему обезумела моя Серафима? Не всегда же она была такой?
- Не всегда. Она из ложной гордыни, а может, из любопытства, попробовала поставить на службу себе низкое существо, а выпустила множество тварей: вот и поплатилась. Теперь низшие помыкают ею.
- Ох-хо! - вздохнула старуха. - Но ведь мы вместе могли бы ей помочь?
-Здесь? У нас нет всего необходимого для изгнания бесов, и в городе мы лучше защищены: там наши храмы, там веками возносят люди к небу молитвы. Мне увозить надо семью.
-Я знаю, что сделаю; только помоги мне скормить Серафиме это.
Старуха распустила свой широкий шелковый пояс, в котором оказались закручены несколько косточек, камешков, корешков, разноцветные узелки, старинная гривна и затейливое, видно, очень древнее украшение - всё её богатство. Выбрала небольшой сухой корешок.
- Это мутожник, корень редкий. Усыпляет сразу. Но я не справлюсь с внучкой, мы с ней только мучаем и испытываем друг друга.
- Ладно, - согласился чародей, - давай сюда корень. Из моих рук она съест его.
И он поднёс корень к Серафиме. Серафима жадно выхватила корень зубами прямо у него из пальцев. ("Так огонь набрасывается на дерево!" - невольно подметила старуха Мокошь).
***
Оступившаяся Серафима жила, год за годом всё больше теряя разум, но чутко собирая чужие мысли. Как и всякая сумасшедшая, Серафима убедила себя в своей исключительности. (Мокоши пришлось признаться самой себе, чьё заблуждение подхватила её внучка). Несчастная верила, что повинна в смерти селян от зубов Чёрного волка, что может насылать на людей недуги, и, - о ужас, когда только выплеснула старуха-знахарка на неё такую мысль? - способна лечить детей! Но не только верила во всё это, и многое другое, нет. Она, рождённая в семье потомственных прорицательниц, ведуний, травниц и знахарок, обладая неподвластной ей силой, швыряла, как могла, всё выловленное в чужом сознании в Явь, и нарушала хрупкое равновесие. И чем сильнее попадался человек на пути Серафимы, тем сильнее становилась она, отражающая обратно чужую силу - дело понятное.
