Ушла окончательно неопределенность, определилось то, что виделось наиважнейшим, и он почувствовал себя несколько увереннее. Но лишь несколько, волнение и впрямь стало менее осязаемым, но, будучи и ныне действенным, именно оно не позволяло сейчас отвечать так, как это виделось в прежних мысленных представлениях. Не позволяло отвечать бойко, четко, уверенно, на едином дыхании.
Случалось ли Гурову прежде встречаться с такой формой ответа в своей преподавательской практике?
Вопрос этот так и останется без ответа, а вот применял ли сам хоть единожды в свои студенческие годы?
Вот как раз об этом можно сказать почти наверняка: нет и нет, конечно! -- иначе он никогда не стал бы прерывать во время ответа, разве что только в случае крайней необходимости.
Здесь просто необходимо отметить, что в своих бесчисленных мысленных представлениях Игнат исходил исключительно из непрерывности своего ответа. То есть отмолотил, "оттарабанил" на едином дыхании первый вопрос и только тогда услышал от преподавателя какие-то вопросы для пояснений. А, может, даже и вовсе без них, просто получает немедленное разрешение перейти прямо ко второму вопросу билета.
Так и только так это почему-то виделось ему ранее, а вот наяву... Проклятый мандраж хоть и заметно схлынул, но действовал по-прежнему четко, безостановочно, исподтишка, будто легчайшим молоточком без труда выбивая необходимые соединительные детальки из воображаемой бойкости. Как следствие, речь не струилась накатно, ручьем, она исходила с легкими как бы заиканиями, и даже подчас с коротенькими остановками.
И вот как раз во время одной из таких остановок Гуров внезапно и вставил первый раз деликатно, вкрадчиво своим приглушенным мягким баритоном:
-- А позвольте-ка я вас сейчас перебью.
Сказал он это очень мягко, словно и впрямь испрашивая разрешения, но! И как же ты" не позволишь? Подобная роскошь в мини связочке "преподаватель-студент" весьма чревата для последнего... Пришлось тормозить, разворачивать. Ответ, разложенный внятно по полочкам памяти, разломился на части. Поневоле пришлось перейти к подробным пояснениям, и в первый раз чисто внешне это выглядело вполне убедительным. Выслушав внимательно до конца, не прерывая, Гуров любезно кивнул:
-- Продолжайте далее! -- и вот тут...
И вот тут впервые обнаружилось самое страшное.
Эта непредвиденная ранее в воображаемых идеалах внезапная остановка привела в итоге к убийственному результату. Не дуалист, человек уравновешенный с железной выдержкой и прекрасной механической памятью, конечно, легко бы справился, немедленно продолжил, однако Игнат... Полнейший антипод в этих смыслах, он вдруг осознал с непередаваемым ужасом, что просто не помнит! -- не помнит, на чем остановился ранее.
В отчаянии он напряг до упора подвластную внутреннюю энергию, начал лихорадочно перебирать, восстанавливая по крупице сказанное ранее, однако проклятый дуализм, ехидно посмеиваясь где-то там внутри, легонько этому препятствовал. Пока! -- пока еще очень легонько, после довольно продолжительной неприятнейшей паузы Игнат, все-таки, продолжил далее, но теперь как-то еще более неуверенно, с более частыми коротенькими остановками.
И уже очень скоро:
-- А позвольте-ка я вас сейчас перебью, -- последовало вновь теми же мягкими вкрадчивыми интонациями.
И это: "А позвольте-ка, я вас сейчас перебью", -- продолжилось по ходу ответа и далее раз за разом с убийственной безжалостной ломкостью. С каждым разом отвечать уверенно становилось все сложнее, все сложнее с каждым разом было вспомнить, на чем же он остановился прежде. Все напряженней, отчаянней с каждым разом виделись в своем собственном представлении паузы. А когда во время одной из таких затянувшихся лихорадочных пауз Гуров вдруг резким движением раскрыл его зачетку...
"Ну вот, теперь и точно триндец! -- пронеслось мгновенно в суматошном мозгу. -- Теперь уже и трояки увидел".
Тут-то и начался сущий кошмар. Чаша самообладания внутри переполнилась, торжествующий дуализм опрокинул безжалостно последнюю препятствующую перегородку, неудержимо завластвовал. Сумбур и сумятица нахлынули яростно, превратили безвозвратно Игната в нечто совершенно неуправляемое, отражающее удары единственно на инстинктах, порой совсем невпопад, когда мысли, рассудок и всякая логика уже позади.
Игнат не в состоянии сейчас вспомнить подробностей дальнейшего. Он только помнит, как стремительно рухнуло вниз, когда казалось, что уже все позабыл, даже то, что отработал почти наизусть. Когда силы иссякли, и этих сил просто не было внутри более, чтобы вспомнить хоть что-то. Он помнит и полное безразличие, такой момент, когда обломилось с концами, когда хотелось единственно бросить к чертям, замолчать и... будь что будет, лишь бы поскорее закончилось.
Это был конфуз, это был провал, это было фиаско. Это теперь читалось явственно на бледном озадаченном лице Гурова. Мельтешило внутри и свое с раздирающим чувством:
"Раззявил рот! Замечтал сразу в дамки, а тут... фиг вам, извините".
