-- Так ученыеговорят, что нет его.
-- Говорят! Говорить-то они говорят в телевизоре, а после и хвать за макушку: "И Бог его знает!" -- только улыбалась в ответ как-то снисходительно к ученым мужам старушка.
Отец родился много позже, когда в советской стране полным ходом шло строительство коммунизма. В школе тогда говорили, что Бога нет, а Мир существует по объективным законам, существует лишь в рамках физических законов, не имея начала-конца в пространстве и времени. И отец точно также, как бабушка, слепо, априори раз и навсегда принял эту догму.
-- Бог?.. Это который, Игнатка? -- только посмеивался он в ответ на расспросы сына. -- Иисус, Аллах, Будда?
И продолжал, словно отвечая себе же:
-- Богов и нынче хватает, а были времена, когда и вовсе не счесть было. У римлян, славян, греков... Эх, Игнат, все тьма, тьма людская! Поверь мне, уйдет тьма, уйдут тогда и боги.
Мать, отцу ровесница, училась в такой же, как и он школе. Также поступила в институт, где не один год изучала и успешно сдавала в экзаменационные сессии различные "диалектические материализмы". Однако она так и не смогла в итоге определиться, определиться однозначно и окончательно.
-- Есть Бог, нет его, этого тебе все равно никто толком не скажет! -- говорила она Игнату.
И, глянув пытливо, тревожно, иногда прибавляла:
-- Ты вот что! Думай-ка поменьше об этом.
В последней ее фразе как раз и заключалось то единственно общее, что хоть как-то объединяло взрослых членов его семейства в сокровенных вопросах о первопричине всего. Не веруя, веруя слепо, или в конечном итоге так и не определившись окончательно -- они все трое весьма успешно старались как можно меньше думать об этом, отдаваясь всецело делам земным, насущным, конкретным.
Очевидно, так и впрямь было наиболее благоразумно, но... Но для Игната извечные вопросы были словно неотрывны органически, они снисходили, витали, вставая подчас совершенно неожиданно. Бередили бессмысленно душу и даже тогда, когда, вроде бы, стало окончательно ясно. Ясно, что простых и четких ответов нет и быть не может.
И что есть только два возможных подхода, выкристаллизованных прозрачно всей многовековой историей развития человеческой цивилизации.
И что необходимо лишь встать на один из них.
* * *
Коммунизму не нужны боги.
В особенности Бог христианский, проповедующий любовь к ближнему, благость, кротость и милосердие. Ну к чему, укажите, все эти "благость, кротость и милосердие", когда делом первейшим, прежде чем коммунизм строить, хорошие "бедные" должны прогнать или уничтожить плохих "богатых"?
Не нужны коммунизму Боги и впоследствии.
Коммунизм убежден твердо во всемогуществе самого человека, убежден непоколебимо в том, что человек и сам способен обеспечить в конечном итоге торжество своей главной особой черты, светлой и доброй черты, что появилась у человека именно тогда, когда он стал человеком.
В государстве, в котором родился Игнат, коммунизм строили вот уже почти полстолетия. Так было до него, так было сейчас, и так должно было быть, в этом он даже не сомневался. То, что говорили о коммунизме в школе, писали в книгах было красиво и величественно, Красиво и Величественно, как сама Правда.
Но его окончательный "детский" выбор в сокровенном вопросе о первопричине Мира был обусловлен вовсе не этой беззаветной верой, верой в тот коммунизм, которому не нужны никакие боги. Ведь если что-то кому-то не нужно -- из этого вовсе не следует, что оно не существует, и уже тогда это было вполне очевидно Игнату.
Решающим аргументом в его рассуждениях стало полнейшее равенство обеих концепций в исходном, невообразимом, главном. Ведь даже если предположить, что Мир создан Богом, как тотчас предстанет аналогичный вопрос:
-- А сам-то Бог откуда взялся?
-- Да ни откуда. Он был, есть и будет всегда.
Вот так. Знакомый до боли ответ. Копнули, положим, и глубже, а пришли... По сути, к тому же.
Так что же логичнее выбрать?
То, что недоказуемо в принципе, во что в советской стране верят только старушки?
Или же то, что существует де факто, бесспорно, вне всяких сомнений?
В детстве ответ был совершенно очевиден Игнату.
ГЛАВА ВТОРАЯ
НАЧАЛО
1
Машина времени
Изобрел ее знаменитый Герберт Уэллс. Изобрел "на кончике пера" и сравнительно недавно, но вряд ли какое-либо литературное открытие нашло столь широкое применение. Словно дождавшись первооткрывателя, последователи хлынули неисчислимо, путешествуя без устали во временных "темпоралях", путешествуя безгранично, маня за собой неудержимо.
И чему удивляться? -- обладать воистину волшебной силой, легким нажатием фантазии-клавиши перенестись мгновенно через столетия, переживать, участвовать, наблюдать вживую ярчайшие страницы: "доисторические" с динозаврами и мамонтами и те, загадочные мечтательно, что еще только за переливчатой тайной далекого будущего.
