И действительно, стадион тогда частенько принимал соревнования даже республиканского масштаба. Каждое лето тут гремели спартакиады, каждая точь-в-точь как маленькая Олимпиада. Древний парк в эти дни был так похож на столичный в выходной весенний солнечный денек. Весь поселок был тут, и они, мальчишки, и самое важное авторитетное начальство. Все! — все вместе болели за «наших»… И они не подводили, они были кумирами-победителями, каждый мальчишка мечтал быть таким, как они.
В особенности, как Андрюха Петровский. Такому форварду, казалось, можно хоть за Союз в сборную.
— Андрюха ваш от Бога форвард! — нахваливая, завидовали соседи.
Вечерами Игнат часто видел, как их кумиры с темно-синими объемными сумками через плечо, в полосчатых ярких тренировочных костюмах, гомоня оживленно, проходили на стадион. До темноты там были слышны азартные вскрики, топот ног, гулкие стуки футбольных мячей. Земля на тренировочных полях вокруг была выбита в камень. Теперь это кажется фантастикой, разве можно теперь даже представить себе тех немногих, кто так и не съехал в город — на тренировке?
С каждым годом все чаще слышал Игнат в разговорах:
— Молодцом парень, в столице остался!
— Ну вот, буде теперь ростить патлы на Пьяном…, - а это уже про тех, кому так и не посчастливилось где-то «остаться».
В детстве всегда, когда дома было одиноко и скучно, убегал Игнат в свой любимый старый парк. Там заветные места детства, там он обычно встречал он кого-нибудь из друзей, приятелей, а то и целую компанию.
Но в тот день в парке почему-то было безлюдно, не было слышно и звонких мальчишечьих голосов. И только возле стадиона у самых входных ворот Игнат вскоре приметил тесный мужской кружок. Там на мягкой травке дружно присели футбольные кумиры, футбольные кумиры последнего поколения футбольных кумиров. В полном составе собрались, по всей видимости, на выездной гостевой матч к соседям, извечным своим соперникам.
Не спеша, из-под огромных тенистых деревьев выходит к воротам, как кавказец чернявый, высокий худощавый Арсентьевич. Он и шеф, и тренер, а еще «дамский мастер», как его прозвали в поселке. Он ведь так мечтал иметь сына, а имел вместо этого целых пять невест на выданье.
— Ну что сказал? — подхватывается с места Андрюха Петровский, лучший бомбардир последнего поколения футбольных кумиров. — Что начальство новое решило, едем?
— А до ж… мне твой спорт! — сказал. — Нема у меня для твоей банды автобуса.
На лице у дамского мастера, всегда флегматичного спокойная безна-дежность.
— Вишь ты… Как, значит, наш Михалыч на пенсию, так сразу и «банда»… Был, одно слово, мужик, а этот, приезжий… Вот так и сказал без кругов, слово в слово… Продовольственная программа в державе советской нынче всему голова, сказал… Народ, говорит, накормить пришло время.
Шеф, тренер и дамский мастер в одном лице подсаживается тихонько рядышком на травку. И футбольные кумиры теперь в полном составе еще долго сидят у ворот кружком тесным. Смотрят подолгу вниз, кусают сухие травинки, бросают редкие и теперь уже никому неслышные слова.
Тогда Игнат только в шестом был.
Прошло еще три годика с малым, и уже многое из того, что было, те-перь казалось фантастикой. Словно не стало вдруг прежних праздников в поселке, а с ними и прежних концертов. Давно растаскали на дрова и дела хозяйские последние, не догнившие столбы и доски, одно то, что еще осталось от некогда шумной танцплощадки. Заросло густо травой то место.
А через их знаменитое некогда футбольное поле теперь напрямик ходят, торные стежки-дорожки протяжно чернеют убитой землей вдоль и поперек. Скоро догниют, развалятся пожухлые кривые трибуны, гнутые, в щелястых рассохах, нелепые бревна футбольных ворот, зацветут беговые дорожки…
Что тут было, кто тогда отгадает?
Промелькнет незаметно бирюзовое лето.
И вновь души живой не встретишь вечером на улицах, окромя как на Пьяном.
Однажды в один из редких в то жаркое лето пасмурных июньских вечеров друзья неспешно прохаживались в центр возле «Винного». Как огромный пчелиный улей бар рокотал басовито и глухо, выдыхая горячий прилипчивый смрад. Витька приостановился вдруг, с минутку неподвижно разглядывая четыре знаменитые ступеньки, мутные, едва видимые из-под земли, влажные стекла крохотного окошка.
— Неужто и я? — выговорил, наконец, он чуть слышно. — Неужто там буду… вот так заседать?
И тот час же смех, крики и хохот, словно в ответ:
— Рулюй, Андрюха!… по центру задний ход!… стоять! — гремит разноголосо и беспорядочно сквозь слегка приоткрытые тяжкие, обитые железной бляхой двери.
Он «выруливает» на коленках криво, цепляет руками вскользь заплеванные, грязные ступеньки. На ногах без носков скребут носами пыль дырявые футбольные бутсы.
— Андрюшка, сынка!… ты разик не выпей, а носки хоть себе купи, — по утрам, когда он еще не на Пьяном, часто просит мать тихим голосом. — Сынка, так просто… один раз, один только разик.
Но в ответ лишь:
— Не, мамо, не-е… Видно, так уже не получится.
Он взглядывает порывисто вверх, вертит косматой мосластой головой:
