Со всем этим Игнат тогда согласился с легкостью — мифы, конечно же, всего лишь мифы. Они потому и есть мифы, что без доказательств, а доказательств-то нет и быть не может. И вот двадцати восьми лет от роду он однажды дождливым, скучным, летним вечером случайно наткнулся на тоненькую маленькую книжечку в дешевенькой синей обложке.
И он открыл ее. Он открыл ее просто так, из чистого любопытства. Открыл лишь с легким чувством снисходительно превосходства: «Ну-ка, ну-ка поглядим — и чем это тут нашим старушенциям головы дурят?»
Он открыл книжечку так, как поступал частенько с новой незнакомой книгой. Вначале открывал в любом месте, бегло просматривал с полстранички, потом еще точно так в нескольких других местах. Зацепило, понравилось — вот тогда только и начинал читать сначала. Но… но в этом случае он ощутил явственно с первых мгновений нечто иное.
Нечто иное совершенно, прежде никогда не испытанное. С первых мгновений он вдруг обнаружил, что где-то внутри его «я» осязаемо поднимается, взрастает, овладевает им какое-то особое, возвышенное, непередаваемое словами чувство.
Да, да, было много еще. В этой тоненькой книжечке было еще очень многое. Там были слова, там были мысли, слова и мысли как чудо… Слова и мысли, сказанные так, как казалось, и сказать невозможно… Но главным, важнейшим, первичным из Чудес было именно Оно — это возникшее с первых мгновений возвышенное, особое, непередаваемое словами чувство.
И именно эти мгновения стали Началом.
Чтобы «услышать и слышать» вовсе не обязательно иметь высокий уровень интеллекта, обладать глубокими научными познаниями. «Лишь душой чувствуя» — порой гораздо легче верить, и полуграмотная бабушка Игната хороший пример этому. Ведь интеллектуалы-ученые обычно со школьной скамьи до самозабвения погружены в бесконечную тайну познания; тайна сия покоряет, захватывает, завораживает настолько, что зачастую как бы и некогда просто оглянуться вокруг… Просто оглянуться, хоть на миг отрешившись от всех этих своих вариационных и групповых «формализмов-симметрий» — и вдруг обнаружить нечаянно, что удивительное, необъяснимое, чудесное на каждом шагу и рядом.
Возможно, так было бы и с главным героем романа, случись ему во взрослой жизни заниматься именно тем, о чем он так розово грезил в свои юношеские годы. Работая вдохновенно в лабораторной тиши над «чем-то подлинно грандиозным», занятый всецело законами-тайнами Мира материального, он, возможно, просмотрел бы тем самым Мир духовный… Но случилось иначе.
Так уж случилось по жизни, что он, физик-теоретик по образованию, занимавшийся эйнштейновской общей теорией относительности вкупе с римановой геометрией и тензорным анализом оказался по распределению на достославном НПО «Интегратор» в крохотной заводской лаборатории при отделе технического контроля. Максималист и мечтатель, романтик оказался вдруг в досель совершенно невообразимом мире, «сонном царстве», где было просто смешно и нелепо замахиваться на «что-то грандиозное»… Где для того, чтобы исполнять примерно свои служебные обязанности, вовсе не обязательно было заканчивать какие-либо университеты завидные, а даже и школьной восьмилетки при наличии достаточной сообразительности вполне бы хватило.
Один из очень немногих, человек «ненормальный» оказался по воле судьбы в самом обыкновенном, реально существующем мире, мире, базирующемся весьма привольно, устойчиво лишь на нескольких примитивнейших китах-аксиомах, вроде: «Где бы ни работать — лишь бы не работать… Ответственности никакой — и денежная… Превыше всего — душевное спокойствие…»
И тогда, и впоследствии, когда жизнь его представляла собой, по сути, лишь добычу куска хлеба, борьбу за выживание — ему казалось до невозможности отвратным самой сущности своей отдаваться сполна этим очевиднейшим для окружающих аксиомам. Отдаваться всецело, уподобляясь послушной белке, бездумно несущейся изо дня день по ускользающему колесному кругу к неизбежному концу.
И судьба заботливо шла навстречу. Возложив конкретную роль в этом Мире, она всегда предоставляла возможность обходиться малыми силами, уводя своевременно от суетной мишуры и рутины, позволяя наблюдать глубоко и вдумчиво этот удивительный Мир как бы со стороны.
Но вначале было Начало, то невольное, возвышенное, непередаваемое словами первичное чувство. Как духовный первичный толчок, как живительный солнечный лучик после долгой и сонной зимы.
То, что было потом, было медлительно и долго. Об этом еще будет немало и по порядку.
