3. Точно по такому же сценарию эволюционный процесс про-должался и в дальнейшем вплоть до homo sapiens. После второго скачка дарвиновский естественный отбор опять же расщепляет со временем принципиально новое на множество подвидов, подводя последовательно к третьему качественному скачку и… снова искра, и снова черта.
Позади этой черты что-то совершенствуется непринципиально в рам-ках микроэволюции, что-то вымирает, что-то даже регрессирует. Эти три известных фактора неузнаваемо размывают первый, второй и бесчисленные последующие подуровни-черты, неузнаваемо размывают и то, что остается позади каждой черты. Заметными в результате остаются только следующие, основные этапы: ДНК — клетка — многоклеточные — разум.
И снова изворот наизнанку, и снова бесчисленное количество раз слепая монетка лишь одной стороной.
А теперь о том, что на «наших глазах», для живого примера.
Когда-то порядка десяти миллионов лет назад из некоторого количества видов человекообразных приматов все тем же неуловимым до мистики образом выделился первичный гоминоид. Тот самый, первичный гоминоид, которому впоследствии было предназначено превратиться в человека разумного. Он отличался ничтожно мало от «исходного материала» — лишь на ту самую неуловимую искру, искру жизни, искру разума… Но этот первичный гоминоид двинулся неудержимо именно к разуму, а все оставшееся за порогом черты человекообразное или вымерло, или таковым и осталось…
Оставшееся за порогом черты человекообразное, несмотря на все его миллионолетние энгельсовские «труды» теперь всего лишь гориллы, шимпанзе, орангутаны, а мы… А мы, например, уже и космическое пространство штурмуем.
Искра! — загадочная до мистики искра жизни есть причина и движитель макроэволюции на планете Земля.
Ну и хватит об этом.
Мутновато получилось?
Но и обойтись никак нельзя было, ведь иначе как понять? В юные годы одно, а как под пятьдесят — так совсем с другого конца…
Впрочем, пятьдесят лет в этом смысле возраст вполне конкретный. Вот и Бродский, например, в своем поэтическом «Назидании» мудро советует:
Итак.
В этой главе упомянуто только наиболее заметное, что позволило главному герою романа определить для себя: нет, не просто! — не все так просто в этом Мире, как это хотят нам представить всевозможные диалектические материализмы.
Что-то должно быть еще.
Что?
А вот как раз об этом речь и пойдет далее.
Протяжных, извилистых стариц, этих стародавних памяток прежних неманских русел было полным-полно и в луговых окрестностях родного игнатова поселка. Так, одна из самых длинных и глубоких стариц начиналась сразу же в метрах ста за дворовым забором с луговой стороны, но в детстве Игнат бывал на ней лишь изредка. Да и какой интерес? Купаться и рыбачить было куда как сподручней на Немане, слишком уж заболоченными, заросшими далеко вширь камышом и аиром были ее берега.
Множество схожих стариц, но уже после реки Горыни было и в окрестностях той самой крохотной полесской деревушки, куда Игнат впоследствии приезжал в летний отпуск. Одна из них, тоже длинная и глубокая, словно по странному совпадению начиналась вблизи за домашним забором с луговой стороны, и, гуляя теплыми летними вечерами по безлюдным окрестностям, Игнат частенько прохаживался рядом.
Нешироким торцевым концом эта старица упиралась вплотную накрест в прямой песчаный проселок, пролегавший рядом. Здесь в по-луденный зной обычно приостанавливались напоить лошадей проезжие деревенские тележники, вследствие чего торцевой конец старицы был совершенно не таким, как у заболоченных донельзя, ее неманских сестричек. Он был совершенно сухой, песчаный, выезженный дочерна в земляные колесные колеи, со светло-серой полоской суглинка на краешке воды. Сюда на краешек прозрачного мелководья выплывали из темной глубины пиявки, и Игнат вскоре очень полюбил наблюдать за ними.
А ведь прежде он всегда и всячески избегал заболоченных мест на реке, куда мог ступить босиком и где мог зацепить ненароком одну из этих омерзительных кровососущих тварей. Но зацепить одно, а наблюдать из уютного уголка недоступно — совершенно другое: видимо, есть какое-то особое удовольствие наблюдать со стороны за всякого рода мерзостью, зная наверняка, что ей до тебя — ну никак не добраться…
