- Где Прилучный? - сипло спросил Васька.
- Они все уехали, - ответила Людмила Сергеевна. - А что?
- Ольгу немцы убили. И тетку Марью. И собак. И бот потопили, - сказал Васька безжизненно и упал на койку, уткнув голову в руки.
Людмила Сергеевна вскочила. И вначале не могла сказать ни слова перехватило горло.
- Как? - спросила она наконец.
Васька молчал.
- Не молчи! - закричала Людмила Сергеевна. - Не молчи!
- Подлодка немецкая в бухте, - не поднимая головы еле выговорил Васька.
- Боже мой! - с отчаянием сказала Людмила Сергеевна, а кто-то из стоявших вокруг ребят громко всхлипнул.
23
"Вот она, Арктика, вот она, война, вот она, наша яично-птичья экспедиция", - думал я. У нас у всех словно отнялись ноги. Только Арся встал с койки и ушел на берег. Я было хотел пойти за ним, но Людмила Сергеевна остановила меня. И правильно сделала - чем я мог утешить его, когда меня самого никто утешить не может?
А когда часа через три пришли встревоженные Прилучные и Василий, отвернувшись в сторону, стал рассказывать им, что он видел, я не смог вынести этого, я не мог видеть глаза Ивана Ивановича и склоненную голову Вани. Я ушел на обрыв и сел там рядом с Арсей. Лицо Арси было страшным. Мы молчали.
...Через два дня пришел на "Альбатросе" Громов. Людмила Сергеевна совсем извелась за эти дни.
Громов слушал ее сбивчивый рассказ и только крякал надсадно. Он неловко погладил ее по голове и сказал сурово:
- Держись, комиссар, держись. Это война... И враг такой... А-а, что говорить - сами понимаете, ребятки.
- Понимаем! - твердо сказал Антон.
Арся сильно стиснул мое плечо и спросил тихо:
- У тебя цело то письмо от Иры?
Я кивнул - это письмо всегда было со мной в кармане куртки.
- Читай, - сказал Арся, - а не можешь - давай я.
- Нет, я сам!
Я достал Ирино письмо. После моего купания многие слова расплылись, но это было неважно - я знал письмо наизусть. И я его прочел. Всем.
Ребята долго молчали. Потом Громов сказал:
- Ничего я вам говорить не буду. Все, что надо, девочка эта, Ира, сказала. - Он еще помолчал немного и медленно добавил: - А товарища вашего Саню Пустошного мы похоронили на высоком берегу. Чтобы море видел. По-военному похоронили, с почестями. И залп был. Над могилой гурий* насыпали и пирамидку поставили с надписью: "Погиб за Родину". Так вот... И Марью Прилучную с робятишками тоже не забудем... Нет! Не забудем!
- Не забудем, Афанасий Григорьевич, - сказала Людмила Сергеевна за всех за нас.
- А теперь, - сказал Громов, - теперь нам жить дальше надо, работать надо. И, - он хмуровато улыбнулся, - и не пищать! Да! Еще вот с жуликами вашими решим, значит, так...
- Чего там решать-то?! - мрачно сказал Колька Карбас. - Стрелять их надо!
- Ишь ты, быстрый какой, - рассердился Громов, - так уже сразу и стрелять! Глупые они еще, молодые...
- А мы не молодые? - спросил Толик.
И тут все закричали наперебой:
- В тюрьму их!
- Чего с ними нянчиться?!
- Опозорили всех!
- А ну, тихо! - крикнул Громов. - Два человека всех, кто работал честно, опозорить не могут. Этих двоих мы с комиссаром тож не доглядели. И наша вина тут есть. Решаем так: Петра Иванова отправляем на Большую землю - пусть с ним там разбираются, за ним еще старые грехи тянутся. А Морошкина... Морошкина оставляем здесь. Вы его воспитывайте, чтоб человеком стал.
Ребята снова взорвались:
- Не хотим!
- Не нужен он нам!
Людмила Сергеевна подняла руку и, когда шум стих, сказала холодно:
- Значит, расписываемся в собственном бессилии? Ну что ж, Афанасий Григорьевич, забирайте и Морошкина. Все равно ему здесь житья не будет. Злые они.
Мы все хмуро молчали. Потом Славка сказал:
- Да ладно, пусть остается. Только тогда и Шкерта оставлять надо. Витька-то подлее его.
Громов и Людмила Сергеевна переглянулись.
- Ладно, - сказал Громов, - ежели все согласные, значит, так и будет. Однако теперь вы за них в ответе. Так как - голосовать, что ли, станем?
- Не надо голосовать, - сказал Антон. - Пусть остаются.
И как странно: у меня, да, наверно, и не только у меня почему-то стало легче на душе. Не так-то просто решать судьбу человека, даже если человек этот оказался плохим и даже если идет война. И еще странно, что никто ничего не сказал о Ваське Баландине, а он стоял на отшибе, и отставленная в сторону нога его вздрагивала, а глаза были опущены к земле.
- Хорошо, - сказала Людмила Сергеевна. - Толя, приведи... арестантов.
И вот Шкерт и Морошка стоят перед нами. Шкерт, как всегда, руки в брюки и нахально посматривает на нас. А Витька отвернул морду в сторону и весь как-то скособочился.
Громов объявил им наше решение. И тут произошло неожиданное. Шкерт сплюнул и сказал громко:
- Ни фига я тут не останусь. Везите в Архангельск и сдавайте в милицию. Иначе все равно убегу. Вот у меня где ваша кайра сидит. - И он провел ребром ладони по горлу. - И милости мне ваши не нужны...
И опять странно: никто на этот раз ничего не сказал, все молчали. Только Витька Морошкин сморщился и, размазывая по лицу слезы, тихо попросил:
- Я тоже тут не останусь... в этой бригаде. Переведите меня куда-нибудь.
И снова все промолчали.
