«Волшебство». Что приходит в голову вместе с этим словом? Нечто яркое. Что-то необычное, сверхъестественное, таинственное. Что-то, что переносит нас обратно в детство, что раздвигает границы привычного, что будоражит и волнует. Что-то, во что каждый из нас когда-то искренне верил, чего ждал и на что надеялся.И вот проходят годы, мы обрастаем все новыми и новыми знаниями об окружающем мире, становимся мудрее, начинаем лучше понимать происходящие вокруг процессы, узнаем людей… И волшебство из таинственного знания превращается в давно позабытую сказку – из тех, что читала мама перед сном. Его ведь не существует. Просто не может существовать. Ведь если бы оно действительно существовало, то люди, наделённые этим даром, скорее всего, превратили бы его во что-то далеко не такое яркое и цветастое, каким оно виделось нам в детстве. Ведь теперь мы знаем людей. Повзрослев, мы, кажется, поняли, как именно все устроено.Вместе с героями произведения мы представим, как будет поступать человек, получивший этот бесценный дар, какими мотивами он будет руководствоваться и какие цели станет преследовать. Четыре героя, четыре судьбы, четыре подхода к обладанию силой, от которой зависят жизни всех тех, кто в детстве верил в сказки, которые мама читала на ночь. Силой, способной к созиданию. Или к уничтожению. Посмотрим, что из всего этого могло бы получиться.
Небольшое пламя, выраставшее сейчас из маленькой круглой таблетки сухого горючего, завораживающе колыхалось. Оно шевелилось, но сохраняло свою силу и равновесие. Снаружи, по ту сторону тонких брезентовых стен дул сильный ветер, а внутри огонек лишь слегка содрогался при каждом новом диком порыве, кидавшем дробь микроскопических песчинок в стенки палатки. Пятеро мужчин молча и завороженно взирали на танец пламени, подсознательно делая ставки на то, погаснет ли огонек после следующего порыва от проникнувшего внутрь сквозняка.
– Чертов песок, – сказал один, отворачиваясь к стенке и накрываясь с головой небольшим куском материи.
Никто из присутствующих не удостоил его даже мимолетным взглядом. Напротив, подобрав под себя ноги, сидел мужчина с обожженным на солнце лицом и обветренными потрескавшимися губами. Он глубоко затягивался из курительной трубки, дым из которой моментально рассеивался на сквозняке, не оставляя за собой даже табачного запаха. Очевидно, он так жадно затягивался, чтобы успеть хоть немного наполнить легкие прежде чем и вдыхаемый им дым так же исчезнет.
– Весь мир – песок, – задумчиво глядя на извивающееся пламя, сказал он на вдохе и погладил отросшую и спутавшуюся бороду, в очередной раз жадно затянувшись.
– Это что еще за бред? – спросил сидевший рядом с ним мужчина, поежившись от нового порыва ветра снаружи палатки, – откуда ты это взял?
Мужчина с трубкой в губах задумчиво пожал плечами.
– Только что придумал. А что, разве это не так?
– Нет, дурья твоя башка, не так, – ответил дрожавший на холоде, еще сильнее укутавшись в полосатый халат с шерстяным воротом, – весь мир – вода. И вся его жизнь зависит только от воды.
Сидевший рядом с уснувшим, высокий и худой мужчина в пробковом шлеме и самолетных очках, спущенных сейчас на тонкую и длинную шею, так же задумчиво покачал головой.
– Вы оба правы, – сказал он, – мир многогранен. И ты, Ганс, мыслишь верно. Без воды ничего бы не было. Но даже океану нужно дно, чтобы быть океаном, верно? А значит и Питер тоже прав.
Ганс снова поежился, попытавшись уловить носом частички выдыхаемого соседом дыма.
– Это все потому, что у тебя нет собственного мнения, – сказал он, презрительно глядя на мужчину в каске, – да, Гораций, ты – человек без собственного мнения. Именно поэтому у тебя все правы.
– Отчасти ты прав, – ответил Гораций, сняв каску и протерев грязным носовым платком вспотевший под ней лоб, – только лишь отчасти.
– Ну вот видишь. Опять я прав. Хотя эти мои слова должны были тебя, вроде как, оскорбить. Но потому, что у тебя нет никакой своей точки зрения, ты говоришь, что даже в этом своем оскорбительном мнении я прав.
– Сдается мне, мой друг, что ты путаешь мой кругозор с твоей точкой зрения.
– Нам не следует обвинять Горация в том, в чем мы сами повинны не меньше, – сказал еще один мужчина, грея вытянутые вперед руки над дрожавшим огоньком, казавшимся сейчас холодным.
– Поясни, – настороженно сказал Ганс.
– Это требует какого-то пояснения? – ответил он напряженным полушепотом, – я думал, что все и так на поверхности. Или кто-то еще сомневается в обреченности этого нашего предприятия.
– Не нужно так, – сказал Гораций, потупив взгляд.
– Это почему же? Разве уплаченный нам аванс предполагал молчание? Или может быть беспрекословное подчинение?
– Уважение, – сказал Питер, все так же не отводя застывшего взгляда от пламени.
– Не нужно это сюда примешивать. Может быть, как раз уважения нам и не достает. Мы не уважаем его, поэтому и позволяем губить собственную жизнь. А заодно и наши тоже.
– Напомни, – сказал Ганс, щелкнув пальцами, как бы припоминая что-то очень давнее, – тебя кто-то заставлял идти?
– Ты не о том сейчас говоришь. Я пошел за ним искренне и без зазрения совести, пусть даже его мотивы ни коим образом не вяжутся с религией моих родителей. Я говорю о том, что, может быть, пришло время признать очевидные вещи. Или для этого нужно еще несколько месяцев? Я только об этом.
– Ты ведь и аванс потребовал, – будто не услышав его, закончил предыдущую фразу Ганс.
На несколько долгих секунд в тесной палатке воцарилось молчание. В такой атмосфере тишины и напряжения гудевший за стенами ветер казался чем-то страшным и огромным, грозящим поднять их всех вместе с палаткой, будто пушинку, и зашвырнуть так далеко, как только возможно.
– Он прав, – нарушил молчание Питер, все так же глядя в пламя и вдыхая очередную порцию ускользающего в сквозняке дыма.
– Что, прости? – удивленно переспросил Ганс.
– Я говорю, что, как бы это было не абсурдно признавать, но, возможно, Людвиг, отчасти, прав.
– И ты туда же? – Ганс удивленно отпрянул от соседа, не веря собственным ушам, – с чего это вдруг?
Питер пожал плечами и снова погладил спутавшуюся бороду. Очередной порыв застенного ветра, казалось, был самым слабым из всех предыдущих.
– Хотя бы с того, что мы заблудились восемь дней назад, – сказал он безразлично.
– Как заблудились? – удивился Гораций, вновь протирая высокий лоб грязным платком.
