— Хомса, который всегда был таким послушным, — заметила Филифьонка натянуто. — Да ещё на пикнике.
— Слушай, Филифьонка, — серьёзно сказала Мюмла. — Я думаю, чтобы стать Муми-мамой, недостаточно вынести стол на улицу.
Филифьонка вскочила и закричала:
— Да что вы пристали со своими мамами! Какие они распрекрасные! Неряшливое семейство, которое даже в доме не прибирается, хотя может, и перед отъездом не оставляет даже письмеца, хотя знает, что мы… Хотя сами всё знают. — Она беспомощно умолкла.
— Письмеца! — спохватился Староум. — Находил я тут одно письмецо и куда-то его положил.
— Где? Куда ты его положил? — спросил Снусмумрик.
Теперь уже все повскакивали из-за стола.
— Куда-то, — пробормотал Староум. — Пойду-ка ещё половлю рыбки. Не нравится мне этот ваш пикник. Никакое это не веселье.
— Ну подумай, — попросил Хемуль. — Попытайся вспомнить. Мы тебе поможем. Где ты видел его в последний раз? Если б ты нашёл его прямо сейчас, куда бы ты его положил?
— У меня каникулы, — угрюмо сказал Староум. — Я буду забывать что хочу. Забывать — это приятно. И я собираюсь позабыть всё, кроме весёлого и важного. А сейчас я пойду поболтать со своим приятелем-предком. Вот он и правда знает, как всё устроено. А вы все — только думаете, что знаете.
Предок был таким же, как раньше, только с салфеткой на шее.
— Привет, — сказал Староум. — Я очень расстроен. Ты знаешь, что они учудили?
Он подождал. Предок медленно покачал головой и переступил с ноги на ногу.
— Да-да, — подтвердил Староум. — Они испортили мне каникулы. Ходишь себе такой довольный, что всё позабыл, и тут на тебе — давай вспоминай сейчас же! У меня живот болит. Я так расстроен, что аж живот почти заболел.
Впервые Староум вспомнил про лекарства. Но он не помнил, куда их положил.
— Они были в корзинке, — повторил Хемуль. — Староум говорит, что клал их в корзинку. И в гостиной корзинки нет.
— Может, он забыл её где-нибудь в саду, — предположила Мюмла.
Филифьонка закричала:
— Он говорит, это мы во всём виноваты! Я-то в чём виновата? Я вообще ничего не делала, кроме смородинового сока, и он Староуму понравился!
Филифьонка со значением посмотрела на Мюмлу и добавила:
— Да, я знаю, что Муми-мама готовила смородиновый сок, когда кто-нибудь заболеет, и всё-таки я его приготовила.
— Нам всем необходимо успокоиться, — сказал Хемуль, — и тогда я скажу вам, как надо поступить. На повестке дня пузырьки с лекарствами, коньяк и восемь пар очков. Мы поделим долину и дом на несколько квадратов, таким образом, каждому достанется один…
— Да-да-да, — закивала Филифьонка. Она сунула нос в гостиную и спросила с тревогой: — Как вы себя чувствуете?
— Печально, — отвечал Староум. — Так всегда бывает, если в супе пенки, да ещё не дают спокойно позабывать.
Он лежал на диване, под грудой одеял, прямо в шляпе.
— Сколько же вам лет? — осторожно поинтересовалась Филифьонка.
— Не дождётесь, не помру, — весело отозвался Староум. — Тебе-то самой сколько лет?
Филифьонка исчезла. Во всём доме захлопали двери, сад наполнился криками и стуком шагов. Никто не думал ни о чём, кроме Староума.
«Корзинка может быть где угодно», — подумал он даже с некоторым удовольствием. Живот больше не болел.
Мюмла зашла в гостиную и присела на край постели.
— Слушай, Староум, — сказала она. — Ты так же здоров, как я, и сам прекрасно это знаешь.
— Очень даже может быть, — парировал Староум. — Но я не встану, пока мне не устроят праздник! Совсем небольшой праздничек в честь пожилого населения, которое всё ещё не отдало концы!
— Или большой праздник для Мюмлы, которая хочет потанцевать, — сказала Мюмла задумчиво.
— Ничего подобного! — закричал Староум. — Грандиозное торжество в честь нас с предком! Предок сто лет ничего не праздновал, сидит в шифоньере и грустит.
— Думай себе что хочешь, — ухмыльнулась Мюмла.
— Нашёл! — закричал снаружи Хемуль.
Дверь распахнулась, гостиная наполнилась народом и звуками.
— Корзинка была под крыльцом! — кричал Хемуль. — А коньяк — на том берегу реки.
— Ручья, — поправил Староум. — Сначала выпью коньяку.
Филифьонка налила ему немножко, и все не отрываясь смотрели, как он пьёт.
— Примете каждого лекарства по чуть-чуть или какое-то одно? — спросила Филифьонка.
— Вообще ничего не приму, — Староум со вздохом откинулся на подушки. — Но не вздумайте снова говорить со мной о том, чего я не желаю слышать. И по-настоящему я не выздоровею, пока мне не устроят праздник…
— Снимите с него ботинки, — велел Хемуль. — Киль, ты сними. Так всегда делают, когда болит живот.
Хомса помог Староуму развязать шнурки и стянул с него ботинки. И вынул из ботинка смятый клочок бумаги.
— Письмо! — закричал Снусмумрик.
Он осторожно разгладил бумагу и прочёл:
«Ведите себя хорошо и не топите изразцовую печь, там живёт предок. Муми-мама».
Филифьонка не говорила больше о тех, кто живёт в шкафу, она старалась наполнять голову мелкими привычными повседневными мыслями. Но по ночам она слышала эти слабые, едва различимые звуки: кто-то ползал под обоями, быстро перебегал по половицам — а однажды в стене прямо у её изголовья затикал жук-точильщик.
