И она с лёгким стуком закрыла дверь.
Фонарики горели, красные, жёлтые и зелёные, и мягко отражались в оконных стёклах. Гости заходили в кухню, торжественно приветствовали друг друга и рассаживались за столом. Один только Хемуль отставил свой стул в сторонку и объявил:
— Мы собрались, чтобы провести тихий семейный вечер. Прошу разрешения начать его стихотворением, которое я сочинил специально для этого случая. Я посвящаю его Муми-папе.
Хемуль взял лист бумаги и начал читать громко и растроганно:
Все захлопали.
— «На волю отдаюсь бушующего моря», — повторил Староум. — Хорошо сказано. Именно так говорили, когда я был маленьким.
— Погодите, — попросил Хемуль. — Хлопать надо не мне. Давайте полминуты помолчим в знак уважения к семейству муми-троллей, которое мы имели честь знать. Мы питаемся их едой — точнее, тем, что от неё осталось, мы живём в созданной ими атмосфере радости и дружелюбия. Минута молчания!
— Ты говорил, полминуты, — буркнул Староум и принялся считать секунды.
Все встали и подняли бокалы. Это был серьёзный момент.
— Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть… — считал Староум, к вечеру у него что-то устали ноги. Вообще, это должны были быть его собственные секунды, торжество ведь устроили в честь него, а не муми-троллей. И живот болел не у них. Староум досадовал на предка, который не соизволил прийти вовремя.
Сразу после того, как гости отдали дань уважения муми-троллям, послышалось тихое пощёлкивание откуда-то из-под кухонного крыльца. Как будто бы кто-то полз по стене. Филифьонка метнула взгляд на дверь, засов был закрыт. Она встретилась взглядом с хомсой. Оба подняли носы и принюхались, но ничего не сказали.
— Поднимем бокалы! — воскликнул Хемуль. — За дружбу!
Все отпили по глотку из бокалов, маленьких и изящных, с ножками и завитушками по краю. После этого можно было рассаживаться.
— А теперь, — объявил Хемуль, — пусть продолжит программу самый незаметный из нас. Это ведь справедливо, чтобы последние стали первыми, а? Хомса Киль!
Хомса открыл свою книгу где-то в конце. И прочитал очень тихо, останавливаясь перед длинными словами:
«Страница двести двадцать семь. Лишь в исключительных случаях существо, подобное тому, которого мы пытаемся реконструировать, сохраняет свою травоядность в физиологическом смысле этого слова, тогда как его отношение к внешнему миру, если можно так выразиться, наращивает свою агрессивность. В вопросе повышения чутья, скорости, силы и других охотничьих инстинктов, свойственных травоядным, никаких изменений не происходит. Зубы имеют плоскую жевательную поверхность, когти рудиментарны, зоркость низкая. Объём же существа, как следует отметить, увеличился в степени, неминуемо вызывающей затруднения у того, кто за тысячелетия привык влачить свою жизнь в трещинах и расщелинах. Мы не можем скрыть своего изумления перед данной формой развития, объединяющей в себе все внешние признаки травоядного с замкнутым образом жизни и одновременно обладающей совершенно необъяснимой агрессивностью».
— Чем-чем? — переспросил Староум. Во время чтения он сидел, приставив руку к уху. Уши не подводили его, если он заранее знал, что собеседник собирается сказать, — а так почти всегда и бывало.
— Агрессивностью, — громко повторила Мюмла.
— Не ори, я не глухой, — машинально отозвался Староум. — И что это такое?
— Это когда кто-то злится, — пояснила Филифьонка.
— Ага, — кивнул Староум. — Тогда я всё понял. Ещё кто-нибудь хочет что-нибудь прочесть или мы перейдём, в конце концов, к программе?
Староум начал всерьёз беспокоиться за предка. Может, у него устали ноги и он не смог одолеть лестницу. Может, обиделся или просто заснул. «Вечно что-нибудь да произойдёт, — с раздражением думал Староум. — Как только им стукнет сто лет, они становятся совершенно невыносимы. Да ещё и невоспитанны…»
— Мюмла! — провозгласил Хемуль. — Разрешите объявить — Мюмла!
