Обнял он меня и прижал к груди; слышала я, как радостно стучит его сердце. Если бы только знал он, что творилось в душе моей!
Обнявшись, шли мы по знакомой с детства тропинке, бессчетное число раз когда-то мы здесь вприпрыжку пробегали. Не спрашивал он, почему я молчу, молчал и сам — так был взволнован.
Вошли в пещеру. Как всегда, поутру сумрачно в ней было, грустно, словно в могиле, но вскоре туда проник луч солнца. И вновь мы были озарены солнечным светом — яркое пламя бушевало вокруг. Нет, не утренняя заря освещала нас теперь — море крови хлынуло в пещеру; не лучи солнца играли на влажных цветах около родничка, то были клинки — да, то были огненные клинки! Невольно я сунула руку за корсаж — тут ли нож Аполина?..
Сели мы на дерновую скамью, которую Аполин когда-то для меня сделал. Все как прежде бывало: мох все такой же мягкий, плющ зеленел, цветы все так же свежи, крапники все так же сверкали. Все как в счастливую пору нашего детства! Прижав меня к груди своей, Аполин вскричал:
«Нет, не там, внизу, в храме, сложенном из камней, перед толпой глупцов, но здесь, здесь повенчаемся мы с тобой, жена моя! Я обещаю тебе горячую любовь, верность навсегда и такое счастье, больше которого и быть не может…»
Я крепко обняла его — и нож, тот самый нож — пронзил ему грудь.
«И я, Аполин мой, обещаю тебе вечную любовь и вечную верность! — вскричала я. — Но счастья нам не дождаться! Ты не простил людям, и тебе не простится; ты мстил, и для тебя наступил час расплаты; ты пролил реки слез и не должен знать счастья, ты убивал, и за это я убиваю тебя».
Нож угодил ему прямо в сердце — в сердце, полное любви и надежд. Не промолвил ни слова — не мог, только голову склонил ко мне на плечо. Несколько капель крови выступило у него на губах, дышать становилось все труднее и труднее. Но рука его все еще обнимала меня, еще с большей силой, чем прежде, притянул он мою голову к себе. Чувствовалось, он покоряется моему приговору и находит его справедливым. Ведь недаром же он мне столько раз говорил, что жизнь его мне одной принадлежит, хотел жить только для меня и ради меня. А что сделала я? Взяла то, что без того моим было. Радостно было ему умереть от моей руки, и я тоже была бы рада смерть от него принять.
Я был сражен этой страшной исповедью. Но она еще не кончила.
— Когда я почувствовала щекой, что лицо у него уже холодное, я выпустила его из объятий и на мох положила. Бледные, прекрасные черты его дышали миром. Лицо было спокойно и вместе с тем светилось выражением того глубокого счастья, которое звучало в последних его словах. Некоторое время я была в нерешительности: а что, если вынуть нож из его раны и пронзить им свою грудь? Было бы счастьем лишиться чувств, избавиться от воспоминаний и разделить с ним его покой… Но нет, я не имела на это права: мне следовало остаться в живых и кое-что еще сделать за него. Но могу сказать, провела я рядом с ним всего несколько часов или много дней, — только в конце концов поднялась на ноги и вышла из пещеры. Наломала в лесу веток, воткнула их в землю и так перепутала, чтобы никто не заметил входа. Теперь там все заросло кустарником, никто не сообразит, как войти…
И тогда она принялась подробно рассказывать, по каким тропам следует мне на Чигадник идти, чтобы сократить себе путь и остаться при этом незамеченным.
— Когда тебе сообщат, что я умерла, — заключила она, — приходи сюда и всем распоряжайся. Я заранее скажу нашим, чтобы слушались твоих приказаний. Вели положить меня в гроб в моем свадебном наряде; пусть сделают это сразу после моей кончины. Накройте гроб крышкой и приколотите ее гвоздями. А ночью вынь мое тело из гроба, оберни покрывалом и вынеси из дома. Я не тяжелая, а бояться тебе меня не надо. Ведь ты язычницей меня величал и, стало быть, знаешь, что нет у меня души, которая могла бы тебя напугать. Положи меня в пещере рядом с Аполином моим. Ты смело можешь приготовить мне смертное ложе на неосвященной земле — ведь я не вашей веры…
— Правда истинная! Страшным поступком своим вы доказали, что наша вера для вас слишком высока! — вскричал я. — Только в неосвященной земле ваше место. Не заслужили вы, чтобы покоиться рядом с христианами, людьми истинно благочестивыми, — ведь вы, несчастная, погибшая женщина, человека убили!
Она презрительно усмехнулась.
— Ну, а если бы мы с тобой поймали тогда атамана? Что бы мы сделали? Отдали бы его господам, а те — палачам на расправу. Как бы ты тогда его смерть назвал — смерть тяжкую, мученическую?.. Убийством? Нет, думаю, ты сказал бы — это справедливое наказание…
Я не знал, что ей ответить.
— Это другое дело, — возразил я наконец.
Опять она усмехнулась:
— Другое дело? Но отчего же? Не оттого ли, что грамоты, дающие господам власть над жизнью их подданных, черным по белому написаны и красивыми красными печатями скреплены? Помни, как Аполин не о чьей-то — о своей судьбе нам рассказал… Помни и не серди меня больше своими неумными возражениями.
— Но как же вы, хозяйка, греха не убоялись?
