— Ну, полно! Все вера эта тебе глаза застит; откуда ты знаешь, что грех и что не грех? Если бы знал точно, не стал бы меня за грешницу считать и не посмел бы так говорить со мной, как сейчас говоришь. Подумай только: разве хоть одна из тех святых дев, которым ты молишься, сделала то же? Если и шли они на костер за то, что правдой святой почитали, так ведь они пред собой врата рая видели и верили, что наградой им вечное блаженство будет. А я принесла жертву куда большую — единственного близкого и любимого мной человека не пощадила, и сделала это не на глазах у всех, не на удивление людям, а в тайности, и не из страха перед высшим судом, но только потому, что совесть моя того требовала. Мы с Аполином могли бы спокойно уехать, жить в полном довольстве, жить счастливо, никто никогда и не узнал бы, кем он был, а я его так любила, что все простила бы. Из одной только высшей справедливости я счастье свое загубила, а ведь ты знаешь, что я ни разу в жизни и мухи не обидела, травинки зря не сорвала. И совершила это, не надеясь на то, что меня награда на небе ждет, ибо в небесную жизнь я не верю.
Так она говорила. По лицу ее разлился необыкновенный свет. Величавое, возвышенное выражение было на нем… Я был тронут до глубины души; мысли мои переменились, и я понял ее правоту. Да, она была права! Ведь ей пришлось совершить то самое трудное, на что только способен человек, а поступила она так, потому что нашла это справедливым. Больше, чем она, не сделал никто даже из святых. Она поступила подобно ветхозаветному Аврааму, занесшему нож над своим сыном; подобно Юдифи, убившей врага народа своего. Что ни говори, а Франтина помнила бога и свято исполняла его заветы, хотя бы и своим, языческим способом. А если бы ее в свое время на путь истинный наставили, как выделялась бы она благородством среди жен христианских!
И понял я: ей будут отпущены все грехи за жертву ее великую, принесенную ею втайне, с сердцем своим наедине, и может случиться, что за ее любовь простятся грехи и дорогому ей человеку. Нет, не только поступки имеют цену у бога, но и те мысли, те чувства, которыми они продиктованы, а ее мысли и чувства были чисты, как кристалл.
Я встал со стула и подал ей руку в знак того, что выполню ее просьбу, и сдержал свое слово. Расстались мы с ней друзьями, скажу более — как брат с сестрой, и прежде чем я ушел, она просила простить ее за то, что неласкова была с моей женой, когда та у нее в доме жила, из-за нее и меня избегать стала. Не могла она, глядя на Барушку, избавиться от мысли: не повстречайся мы с ней в лесу, Аполин и теперь был бы жив. И наконец я узнал, кто были эти гномы, о которых у нас столько болтали. Ведь это она продала господам втайне от всех свою усадьбу, а вырученные за нее деньги разделила между теми из наших односельчан, кто более всего пострадал от грабителей. Для того она и осталась жить, не убила себя вместе с женихом и столько еще лет муку-мученическую терпела.
Не прошло и трех дней, а хозяйка усадьбы Квапилов скончалась. Я сразу пошел к ней в дом распорядиться насчет ее погребения и как мог старался возобновить слух, что она все-таки ведьмой была. Много помогло мне высказанное ею перед смертью желание, чтобы никто не глядел на нее, когда она в гробу лежать будет. Люди заключили: стало быть, у покойной на теле какие-то знаки. Теперь я мог без лишних затруднений вынуть ее тело из гроба и отнести, куда она указала. — никто к дому близко не подошел, пока она там была.
Положил я ее, как она хотела, на мох, рядом с ее женихом. Он лежал, как живой, с ножом в сердце. Я вытащил нож у него из груди и бросил в родник, чтобы вместе с ним исчезла всякая память об этом печальном событии, а вход в пещеру забросал ветвями. Тихо, сладко почиют они, изведав так мало радостей и так много страданий в жизни сей… Да рассудит их господь!
Вот какова была Франтина! И, верно, вы сами уже поняли, что другой такой у нас в горах и через тысячу лет не будет…
Мы не возражали: пускай себе дед свою бывшую хозяйку расхваливает и сколько угодно оправдывает ее поступки. Стоит ли огорчать старого человека и спорить с ним? Ведь когда он скончался, ему без пяти лет сто было, а в его время люди совсем по-другому судили о добре и зле. И все-таки мы нередко вспоминаем теперь Франтину. Живи она в наше время, наверняка бы на все газеты подписывалась и на наши собрания первая приезжала бы на своей бричке. На бричке? Как бы не так! Верхом на коне она гарцевала бы впереди всех, высоко подняв над головой знамя, и не побоялась бы, что ее арестовать могут. Можно полагать, она обратилась бы с речью к народу. И опять это не показалось бы никому чем-то удивительным, невероятным, а уж ей самой — и тем более. Не правда ли?
