Миновало шесть недель со дня смерти старосты, а жена его все еще ходила как потерянная. Прежде она и мысли не допускала, что бог покарает ее и отнимет супруга, к которому она привыкла, без которого но могла себе представить жизни. Куда ни посмотрит, о чем ни подумает — всюду ей не хватает мужа. Со всей страстью отчаяния вспоминала она его ласковое лицо, его умиротворяющий голос, его спокойную приветливость в обхождении с людьми. Только теперь она в полной мере оценила его доброту, его миролюбивый характер и начала понимать, что вряд ли бы ей жилось так хорошо на этом свете, если бы между остальными людьми и ею не стоял муж, всегда старавшийся спокойно уладить и исправить то, что напортит она со своим вздорным характером. Старостиха поняла, каким добрым духом был для нее муж, и с тех пор, как его не стало, страшилась земной юдоли. В ее молитвах за упокой души усопшего звучал порой дерзкий ропот против бога, так беспощадно и неожиданно отнявшего у нее мужа, да и против самого мужа, внявшего зову смерти и покинувшего ее. С утра до поздней ночи просиживала она возле могилы старосты, и сердце прохожего замирало от жалости, когда он слышал горькие рыдания вдовы. Даже те, кто прежде недолюбливал старостиху, отныне смолкли, тронутые ее безутешной печалью.
Однажды в полдень старостиха возвращалась с кладбища домой. В подоле она несла немного мать-и-мачехи, называемой здесь «щечками девы Марии». Когда она присела отдохнуть на лугу близ дороги, взгляд ее случайно упал на эту траву, и ей пришло в голову нарвать лакомого корма для коровы, которую особенно любил покойный муж. Он кликал корову Графинюшкой — за то, что та всегда гордо закидывала морду, словно считала себя лучше других коров.
Придя домой, вдова первым делом заглянула в хлев, но Графинюшки там не было. Скотница сказала, что несколько дней назад новый хозяин продал ее.
Старостиху это известие страшно огорчило.
— Если бы я знала, что ты собираешься продать Графинюшку, — обратилась она к зятю, войдя в горницу, где он как раз садился с работниками обедать, — я была бы первой покупательницей.
И заплакала.
— А что такое? — резко спросил зять. — Разве вы не получаете, как положено, свое масло и молоко? Вашего содержания и на пятерых бы хватило. Из того, что я вам даю, вы могли бы добрую половину раздарить или продать. К чему вам еще и корова?
— Я не жалуюсь, мне всего довольно, — ответила вдова. — Корову я купила бы только потому, что ее любил покойный муж. Единственно в память о нем я бы кормила Графинюшку до самой ее смерти.
— А куда бы вы свою корову поставили? — с язвительной усмешкой прервал старостиху зять и положил на стол оловянную ложку. Он так старательно вылавливал из жидкой тюри куски хлеба, что остальным, если они надеялись еще хоть что-нибудь подцепить, приходилось поторапливаться.
Кровь прихлынула к бледному лицу вдовы. Впервые с тех пор, как старостиха узнала, что муж обречен, она выпрямилась и посмотрела зятю в лицо.
— Кажется, у нас достаточно просторные хлева, — ответила она с былой властностью в голосе. — Думаю, где стоят тридцать коров, без особого труда поместится и тридцать первая.
— Я не могу запретить вам держать корову, но хлева-то мои. И коли я обнаружу в них чужую скотину, переломаю ей ноги, чья бы она ни была. Уж если вам приспичило держать корову — что ж, покупайте, да привяжите ее вон там, напротив, возле соседской изгороди. По крайней мере всегда будет у вас на глазах. — Мельник с усмешкой показал теще в окно на соседский сад. Он был огорожен живой изгородью из крыжовника, который в этих краях называют виноградом.
Вдова побелела, как тот платок, что она держала в руке, и взглянула на дочь. Но Марьянка, по обыкновению, равнодушно смотрела куда-то в пространство и шуршала в кармане конфетами. Старостиха поглядела на работников — никто не осмелился поднять голос в защиту прежней хозяйки, хотя при ней были иные порядки, чем теперь. Все смущенно уставились в общую миску, будто внимательно пересчитывали кусочки хлеба, милостиво недоеденные новым хозяином.
Старостиха отвела взгляд от стола и посмотрела на припечье. Там сидели два соседа, пришедшие в гости к мельнику — как тут принято говорить, «на деревню». Оба курили. Один из них, почувствовав ее испытующий взор, принялся с усердием выколачивать трубку, второй растерянно искал около себя кисет, торчавший у него из кармана. Они слышали грубый ответ мельника, но не проронили ни слова. Между тем одного из них она нередко выручала, когда тому нечем было платить налоги, а другому доводилась кумой. Его детишки, приходившие колядовать, из года в год получали от нее яблоки и орехи в шелковых мешочках, а на пасху она дарила каждому по раскрашенному яйцу и серебряный талер.
В эту минуту старостихе показалось, что ее мужа похоронили во второй раз. Она обвела взглядом горницу, словно бы кого-то разыскивая. Искала она Антоша. Но его здесь не было — он пахал где-то на дальнем поле, туда ему и обед носили.
