— Не могу ни отговаривать тебя от твоих намерений, ни одобрить их, — сказала она собравшемуся уходить Антошу, — я всего лишь старая, темная женщина, а ты человек молодой, опытный, лучше меня знаешь мир и людей. Поступай, как велит тебе совесть. И да помогут тебе мои молитвы. Сама-то я придерживаюсь правила: что соединил бог, то человек в своем легкомыслии не должен разрушать. Но и в твоих словах немало истины. Поди, жена опомнится, когда увидит, что ты не намерен ей подчиняться. А для детей даже лучше, ежели они не будут каждый день слышать, как вы бранитесь. Ведь они многое уже начинают понимать. Под залог этого дома бери в долг сколько хочешь. Построил его твой отец, и тебе не нужно просить и оправдываться…
Антош заговорил со своей женой, лишь когда вся прислуга после обеда снова отправилась веселиться. В этот день старостиха услыхала от него совсем иные слова, чем накануне.
— Прикажи, чтобы для меня освободили среднюю горенку на галерее. Пусть служанка перенесет туда до вечера все мои вещи.
У старостихи перехватило дыхание.
— Тебе было бы неудобно каждый вечер взбираться наверх. Лучше я сам переселюсь туда.
От неожиданности старостиха утратила дар речи.
— Ты считаешь меня дурным человеком, а с таким человеком нельзя жить вместе. Я не ставлю тебе в вину тою, что ты сторонишься меня. Но и ты не должна сердиться, если я тебя сторонюсь, ибо и я тебя считаю женщиной жестокой и злой. Я бы с радостью навсегда скрылся с глаз твоих и взял бы с собой детей. Дойди дело до суда — их оставят мне, ведь у нас мальчики. Но я не хочу, чтобы люди показывали на них и на их мать пальцем. И решил поступить иначе. Так нам обоим будет лучше и дети меньше пострадают. Постараюсь осуществить свое намерение как можно скорей. Об остальном ты узнаешь позже.
Произнеся эти слова, Антош осторожно отстранил с дороги остолбеневшую старостиху и ушел из дому.
Если бы Антош видел, в каком отчаянии опустилась старостиха на колени, с какой душевной мукой заломила руки, как зарыдала, извиваясь на полу, он, быть может, вернулся бы к ней. Но он хорошо сделал, что не вернулся. Старостиха недолго оставалась бессильно распростертой на полу. Слезы в ее глазах и сердце вскоре высохли. Отчаяние уступило место злобе, боль — ненависти, и от прежней любви осталась одна лишь разрушительная ревность. Старостиха начала ревновать со скуки, своевольно играла этим чувством, чтобы подразнить мужа, и вот теперь ревность отомстила ей, поглотила счастье. Самые противоречивые страсти бушевали в ее груди. Чудо еще, что ее рассудок не помутился окончательно. Но гордыню этой женщины ничто не могло сокрушить. Антош отрекался от нее, словно бы из милости отдавал ей детей в не выставлял ее на посмешище людям, чего она боялась пуще всех смертных грехов. Он щадил ее — будто делал одолжение, а она не смела с презрением отказаться, ей приходилось принимать его благодеяния из страха перед мнением посторонних. Но это лишь сегодня! Она еще заставит его вернуться к ней и раскаяться! Даже если ради этого надо погубить свою душу. Старостиха не могла думать ни о чем, кроме своего грядущего торжества над Антошем, упивалась будущим его унижением и своей местью. Ни проблеска нежности, ни одной мысли о примирении, ни тени печали и сожаления по поводу содеянного не было в ее душе.
Выйдя из дому, Антош направился в трактир, к новому старосте.
— Мне нужно немедля раздобыть для одного из моих подопечных пятьсот гульденов, — сказал он трактирщику. — Жене я не хочу об этом говорить, мы с ней немного повздорили. Вот я и пришел к вам за помощью. Само собой, ручаюсь за возврат долга с процентами. Дайте мне бумагу и чернила, я напишу это черным по белому.
Трактирщик охотно принес из соседней комнаты мешочек с деньгами. Он рад был услужить уважаемому в округе человеку, да еще и родственнику, и даже отказывался от расписки, но Антош настоял на своем: прежде чем он завязал монеты в платок, трактирщик должен был принять от него письменное подтверждение о занятой сумме.
— Если что со мной случится — ведь все мы под богом ходим, — добавил Антош с задумчивой улыбкой, — не предъявляйте расписку жене. За этот долг ручается моя мать — примерно столько и стоит ее лачуга. Давайте я внесу это в расписку.
Трактирщик опять отнекивался, принимая слова Антоша за шутку. Тем не менее Антош взял перо и добавил к расписке еще и это условие. Трактирщик уже начинал всерьез сердиться, но Антош, откладывая в сторону перо и поднимаясь из-за стола, облегченно вздохнул.
— Что такое? — удивился он, обводя взглядом залу. — Почему у вас сегодня ни души?
Трактир и в самом деле словно кто вымел. В зале не было ни одного посетителя.
