Внезапно он остановился. Ему почудилось, будто чей-то голос зовет его. Он знал, слух его обманывает, но не мог не оглянуться. Молчаливо и грустно вырисовывался его дом на фоне темно-серого ночного неба, на котором не было видно ни звездочки. Да, с той стороны свистел ему в уши ледяной колючий ветер и резко швырял в лицо целые вороха влажных жухлых листьев, сорванных с деревьев жестоким дыханием осени. «Словно сама жена бросает их, издеваясь надо мной», — подумал Антош, но уже не в силах был отвести глаз от своего дома. Внутренним взором он проникал сквозь темные стены: нигде ни искорки света, пусто, темно, могильная тишина! Прислуга покинула дом, чтобы провести веселую ночь в трактире, дети спят в темной горнице и, наверное, всхлипывают во сне, если им снится сегодняшнее несправедливое наказание, а их мать… его жена…
Антош не хотел думать о жене, но не в силах был с собой совладать. Напоминал себе услышанные от нее нынче оскорбления, и все равно его мысль снова и снова возвращалась к ней. Он представил, как она забилась в угол за печкой, все еще дрожа от испуга, вызванного его резкостью, и плачет… Она была одна со спящими детьми во всем этом мрачном строении, совершенно одна… В целой деревне она одна оставалась дома, да еще в такой день, когда веселится даже последний нищий. Она была одна и плакала…
Сердце Антоша мучительно сжалось. Он вообразил себе эту безрадостную картину, и панцирь изо льда и терний, сдавливавший грудь, неожиданно распался. Образ плачущей жены вытеснил мечты о мимолетных радостях, навстречу которым он спешил минуту назад. Все это для него уже перестало существовать.
А какой веселой бывала прежде в этот день старостиха! Как, она отплясывала под музыку! Деревенские девушки просто не могли с ней равняться. Пока Антош был в усадьбе батраком, он не осмеливался пригласить ее на танец, но хозяйка всякий раз сама приглашала его. Выводила своего работника в круг, словно он был ей ровня, а ведь находилось столько желающих потанцевать с ней, и все это были самые уважаемые люди. Старостиху порицали за гордость, но Антош постоянно за нее вступался. К нему-то она была добра, точно мать, приветлива, словно сестра. Такой хозяйки не было ни у кого! А как хрустела накрахмаленная к этому дню рубашка, которую она что ни год ему дарила. Она отдавала ее вышивать в город — то красным шелком, то синим, а в последний год даже золотой нитью. То-то было охотников поглазеть, когда он с парнями стоял под липой у костела! Он живо представил себе, как она улыбнулась ему, проходя мимо после большой воскресной мессы; ее радовало, что столько парней с завистью разглядывают его рубаху.
Ни разу, ни одного-единственного разу за все годы, что он у нее служил, не слыхал он от своей хозяйки бранного слова. Если случалось ему по недомыслию допустить оплошность, она вступалась за него перед старостой, никто из батраков не смел поднять на него руку, а скотницам было велено управляться со своими обязанностями самим. Антош не прислуживал им, как это приходилось делать другим подпаскам. Во всем, во всем старостиха проявляла к нему расположение. И вот теперь, когда она возвысила его до себя, обеспечила ему беззаботную жизнь, подарила красивых детей, теперь, в этот праздничный день, она сидит одна и плачет. Он вновь говорил себе, что сегодня, когда на храмовом празднике веселится последняя нищенка, только она, его жена, самая богатая крестьянка в округе, сидит в полном одиночестве и… по его вине! За что он так жестоко ее возненавидел, чем она перед ним провинилась? Была злой, неряшливой, расточительной? Сейчас он не мог найти в ней ни одного недостатка. Просто она слишком сильно его любила и эта чрезмерная любовь была единственной ее виной. Отсюда все муки, оскорбления, ревность.
Дальше Антош не пошел. У самого порога трактира повернул назад. Старая привязанность, которую он с детства питал к старостихе, привязанность, которую сохранил, став мужчиной, пробудилась в нем с новой силой. Он чувствовал, что соединен с нею священными узами. Она была его воспитательницей, благодетельницей, супругой, матерью его детей. Ей он останется верен до конца дней своих.
