В этой бешено крутящейся мгле подсчитать людей было невозможно. Решился пройти немного назад, поторопить отставших. Напрягаю все силы, стараясь как можно плотнее прижиматься к земле, и все-таки чувствую — вот-вот оторвусь. Присел, в надежде ухватиться за что-нибудь, но тщетны были мои усилия. Шквал повалил меня в снег, и я покатился кубарем. Скорость все увеличивалась, почувствовал, как меня оторвало от земли. Сердце замерло…
Меня швырнуло в глубокий, полный снега обрыв. Я потонул в снегу. Насилу выкарабкался. На краю обрыва было тише, с востока защищали скалы.
У меня не было никакого желания взбираться вверх и снова терпеть эту пытку. Одолевало желание уснуть. Но тут же я вспомнил: а люди? Вскочил, отыскал автомат и, стряхивая с себя снег, стал выбираться из ловушки.
На мое счастье, одна сторона обрыва была довольно пологая, но все-таки, пока я выбрался на плато, меня прошиб пот.
На яйле все еще бушевал ветер, но порывы его заметно слабели.
Я вышел на тропу — пусто. Никого.
— Эй-ге-ге!!
Молчание. Звук потонул, не откликнувшись эхом.
Стал искать Большую Медведицу. В разрывах быстро бегущих облаков увидел Полярную звезду. И пошел.
Уже начало светать. Ветер стихал. Вдали показались движущиеся навстречу мне темные точки.
Первым подбежал комиссар:
— Жив?
— Жив! А как люди, собрались?
— Многих нет, — сказал Домнин. — Думаю, еще подтянутся.
— Где расположились?
— Под скалой Кемаль-Эгерек.
— Неужели все-таки дошли до Кемаля? — обрадовался я.
Когда из-за облаков показалась гора Роман-Кош, наступила изумительная тишина. Как будто не было страшной ночи, не было урагана и метели.
Открылся горизонт. Под лучами восходящего солнца блестит снег. Вдали, на пройденном нами пути, виднеются отдельные фигурки. Их-то мы и поджидаем.
В девять часов утра мы начали спуск в леса Заповедника и через два часа разожгли костры под горой Басман.
В двенадцать часов дня над яйлой появился вражеский самолет «рама». Очевидно, потеряв наш след, гитлеровцы искали нас с воздуха.
Этот небывало трудный переход на расстояние более пятидесяти километров стоил нам жертв.
Но цель была достигнута: мы перебрались в основной партизанский район.
Теперь для охвата трех партизанских районов в составе более 1500 человек гитлеровцам потребуется побольше сил и времени, чем там, в районе Чайного домика.
Мы решили, используя сброшенные нам продукты, два дня потратить на разведку, отдых и устройство землянок. А отдохнув, немедленно развернуть боевые операции.
Наш штаб расположился в бывших землянках четвертого партизанского района. Знакомые, родные места.
Первым делом мы с Домниным пошли на Нижний Аппалах к заместителю командующего — начальнику третьего района Северскому и комиссару Никанорову.
Отряды третьего партизанского района формировались в основном из жителей Симферополя, Евпатории, Алушты. За плечами партизан уже был большой боевой опыт. Отряды закалились в декабрьских боях с карателями, научились партизанской тактике, бесстрашно действуя в окрестностях Симферополя под носом у немцев. Разведчицы Нина Усова, Катя Федченко проникали вплоть до немецких штабов. Северский нередко замещал командующего и руководил действиями трех районов: своего, четвертого и пятого.
Я почему-то представлял себе Северского пожилым, суровым на вид мужчиной и был крайне удивлен, когда увидел перед собой человека лет тридцати, с красивыми чертами лица.
Увидел меня и Никаноров. Он был чуть постарше Северского, в черном пальто, в костюме, ушанке. Только галош не хватало. По внешнему виду обычный мирный гражданин, каких в довоенное время можно было встретить на каждой улице, в каждом городе.
Мне не были известны подробности боевых операций третьего района, я знал только то, что о них говорил лес. Но у них учатся все. Значит, действуют они хорошо и правильно.
Встретили нас очень тепло.
— Хлебнули вы горя в пятом районе, товарищи? — Северский крепко пожал мне руку.
— Ничего, злее будем, — отшутился я, все еще рассматривая Северского и Никанорова.
— Да, уж дальше некуда. Из вас зло так и прет. Посмотрите-ка на себя, — Северский, смеясь, подал мне зеркало.
— А сколько вам лет? Наверное, пятый десяток меняете? — посочувствовал мне Никаноров.
Я сообщил, что мне нет еще и двадцати восьми.
Моряки Северского проводили нас в темную, устланную пахучим сеном землянку — партизанскую баню.
Неправду говорят, что в тяжелой обстановке не бывает счастливых и приятных минут. Мы, по крайней мере, от всей души наслаждались баней.
После бани нас ждал накрытый стол.
— За выход из кольца врага и за новые боевые успехи! — Северский поднял стопку.
— Ваши люди совершили подвиг, — сказал Никаноров, — но всякий подвиг должен иметь конечную цель. Если ваши партизаны сумеют в ближайшие дни крепко ударить по тылам врага, — это будет высшая награда им за пережитое. Это будет лучшая память погибшим.
В словах этого штатского на вид человека была твердая вера в нашу силу.
— Наши партизаны будут бить врага! — ответил Домнин.
— А пока что третий район выделяет вашим партизанам двух коров, крупу и два пуда соли, — сказал мне Северокий.
