Как-то осенью мне с группой товарищей, бывших наших партизан, довелось снова подниматься по Ай-Петринскому шоссе в горы. Голубой автобус быстро подымался, петляя в густых зарослях пожелтевшего орешника и кизила, усыпанного продолговатыми малиновыми ягодами. Желтели кюветы, полные осенней листвы. Спокойно синело море. В голубом мареве вставали далекие очертания Судакских гор.
Мы миновали отстраивающиеся корпуса высокогорного санатория «Тюзлер». Навстречу шли машины с овощами, яблоками, душистыми листьями свежего табака — богатый урожай снимали с земель "Голубой долины" колхозники.
Все чаще темнели в ущельях заржавленные остовы разбитых, сожженных немецких машин. Мы взволнованно узнавали знакомые места — ведь каждый поворот, каждый мост, каждая высота имели свою партизанскую биографию.
— Смотрите! — крикнул Вася Кулинич.
Шофер Петр Семенов остановил машину. Мы подошли к толстому корявому стволу приземистой сосны. У самого основания кроны, в рогатке могучих ветвей, застрял синий, уже замшелый камень. Израненное тело дерева затянулось свежей корой.
— В сорок втором году при взрыве дороги этот камень сюда забросило! А вот и место нашей первой закладки, — показал Вася Кулинич свежевыложенную подпорную стену.
Дальше мы пошли пешком. На дороге продолжались восстановительные работы. Работали подъемный кран, бетономешалка, штабелями лежал бутовый камень, каменщики тесали породу.
К нам подошел маленький пожилой человек в белой толстовке:
— Интересуетесь?
— Да, — мы переглянулись. — Давно восстанавливаете?
— Давненько. Заканчиваем уже, — он любовно оглядел новую, аккуратно сложенную из серого камня, расшитую цементом подпорную стену. — Трудновато было. Понимаете, это надо же умудриться так взорвать. Ведь уничтожено главное — основание сооружения.
— Кто же взорвал, наши или гитлеровцы? — все переглядываясь, спросили мы.
— Неужели вы не знаете? — возмущенно поглядел на нас человек в толстовке. — Это взорвали наши партизаны. Давно. Еще в сорок втором году… — и он начал нам рассказывать историю взрыва дороги. В рассказе его не было ни одной фамилии, были перепутаны даты, да и сами события излагались во многом неверно, но он говорил с такой теплотой и искренней убежденностью, что мы не стали его поправлять. Разве уж так важна та или иная фамилия или дата? Это же сам народ с любовью и благодарностью говорит о делах своих сыновей.
Был у меня однажды другой, уже комичный случай, когда начальник Ялтинского Ошосдора почти серьезно отчитывал меня:
— Черт вас заставил так взорвать! Два года восстанавливаю и все никак не кончу!
После партизанской борьбы в Крымских горах я до конца войны служил в армии, командовал пехотным полком и, демобилизовавшись, поселился в Ялте.
В Ялте живут многие из наших партизан. Василий Иванович Павлюченко, хотя ему уже и восьмой десяток, работает в военном санатории. Как-то заходил ко мне Малий. Бывший партизан Ялтинского отряда Петя Коваль стал знатным человеком. Газета «Правда» сообщала о том, что Петр Коваль прошел на своем «ЗИСе» сотни тысяч километров без капитального и среднего ремонта.
В Ялте же встретились мы и с Черниковым. Я с трудом узнал его в светлом штатском костюме, помолодевшего, отдохнувшего.
Невольно вспомнился мне март сорок второго года. Черников в старом ватнике, нагруженный автоматом и пулеметом, тащит под руки двух ослабевших партизан и, стараясь перекричать ветер, твердит:
— Вперед, товарищи! Все-таки наша возьмет, черт возьми!
— Откуда, Алеша? — обрадованный встречей, жадно расспрашивал я Черникова.
— С Запорожья. Восстанавливаю завод. А в Ялту на отдых послали. Да знаете, Илья Захарович, и самого как-то тянет посмотреть на эти места.
Мы долго разговаривали, вспоминали, смотрели в горы — наши горы! Солнце уже скрылось на западе за горой Могаби, а на востоке в багряных лучах его еще ярко горела вершина Красного Камня.
Вспомнили Митрофана Зинченко. Он трудится и живет в Одессе. О передовом рабочем-электрике Одесского отделения железной дороги, о бывшем партизане-герое с уважением говорят товарищи по труду.
Долго я собирался поехать в Коктебель, к директору винодельческого совхоза Михаилу Андреевичу Македонскому, наконец он сам прислал за мной машину.
Полуторка быстро бежала к Белогорску. Молодая озимая пшеница стелилась ровным зеленым ковром.
От Судака дорога вилась к Щебетовке. Была самая горячая пора уборки фруктов, винограда. Медленно ползли тяжело нагруженные тарпы со спелыми гроздями «каталона», ящики с красным «шафраном». У сараев сушились тысячи шнурометров табачных листьев нового урожая. И на этом участке дорога была вновь отстроена. Скаты шуршали по мелкому гравию.
С перевала дорога свернула к Коктебелю, в виноградники. Плантации были чистые, со свежей шпалерой, вдоль новой изгороди тянулись колючие кусты ожины со спелыми черными гроздями.
Уже смеркалось, когда за поворотом ярко вспыхнули электрические фонари и, утопая в зелени, потянулись дома — мы въехали в Коктебель.
