… Серая Эльба и вправду убыстрялась. Только непроходимому зануде пришло бы в голову про угловое ускорение. На душе стало неуютно. Захотелось крикнуть в шум реки. "Эй-ей-ей- эй" – закричал я, кричал сдержанно, как бы в себя, мой голос спешил вдогонку Эльбе.
Мы и в детстве, в Габале, поднявшись на вершину высокого холма, к истоку родника, где он бьет ключом из-под земли, оглядывая габалинские горы, стелющиеся под нами, кричали. Кричали все: и отец, и его друг, и дети друга, и я, мой младший брат, сумевший подняться вместе с нами. "Эй-ей-ей-эй!" И все же были мы сдержанны, не полностью отдавались крику, видимо, такова наша азербайджанская природа. Но она также искренне, по-нашему, по-азербайджански, желала всем Доброго Дня. Этот всплеск наших душ должен был найти свое отражение в увертюре подебрадского Доброго Дня.
– Ты чего кричишь? – жена дергала меня за руку. – Смотри, там у самого берега собака мертвая.
Застывший оскал мертвой таксы Фиби "пялился" прямо на меня. Вдруг стало жалко моего знакомого, хозяина таксы, вспомнил, он преодолевал этажи своего дома, останавливался на каждом этаже отдышаться, вспомнилась его такса, противная злючка, справно исполняющая свой собачий долг: злобно лаять и не лениться с приплодом.
– А вот и ваша бражка, – официант спешил, спускаясь на полусогнутых ногах. Иначе, наверное, и не спустишься.
– Там собака мертвая! – жена моя ждала от официанта каких-то действий.
– Я уже вызвал катер береговой службы, приедут, заберут.
– Куда? – спросил я, будто мне было суть важно, куда повезут Фиби.
– Не знаю, в крематорий, наверное.
Я протянул официанту 100 крон. "Гарсон, 100 крон. Нет, это не рифма!" – Сдачи не надо! Молодой человек, утром я здесь солому оставил. Не сохранилась ли, случайно?
– Рапс мы высушили, знали, что вернетесь.
– Почему?
– К нам все возвращаются?
Это было правдой, в Подебрады мы уже во второй раз, даст Бог, приедем еще не раз.
Я не успел допить свою брагу, как из-за поворота реки появился катер береговой службы. Это был ностальгический для меня катер с широким реданом. Шел против течения, рассекая волны Эльбы, лихо развернулся, направился к берегу, прямо на Фиби. Матрос с багром в руке поднялся на редан, чтобы зацепить им таксу, затащить на борт.
Мы с женой и не заметили, как с противоположной стороны изгиба реки выплыл на полном ходу, раскинув свои паруса-крылья, большой, гигантский лебедь. Он смело шел на катер, не позволяя подойти к берегу, отгоняя его назад. Я никак не мог объяснить агрессивность птицы, разве лишь тем, что на берегу она высиживала потомство.
Я снова был на похоронах собаки, и снова пил брагу, как в первый раз. Может, это было веление покойного Генки. Эта мысль только мелькнула, я отделался от нее, нет Генки и все, забыли! Посмотрел на жену. Она держала меня за руку, напряженно следила за противостоянием катера с лебедем. В кармане ерзал Соколик. «Потерпи, сосед, скоро укутаю тебя в солому.»
Не хотелось думать ни о чем мифическом, придумывать что-то, кроме того, что видел. Лебедь, действительно, был и гнал прочь от берега катер. А то, что лебедь – это душа, душа всех, кто знал таксу, душа Ёшки и даже душа моего знакомца, хозяина таксы, может, и моя – это стилизованная под лирику мистика. Подобная лирика позволяла подумать о старце Хароне, приехавшем за очередной душой. Ее можно было привязывать к чему угодно и к кому угодно, но себя я исключал, допускал старца Харона лишь к тушке таксы, выдернувшей "Соколика" из грядки. Откуда, если не из грядки, раз уж Ешка выращивала мандрагору. Для меня был только факт: "Лебедь гнал катерок!" Все. Жаль, что катер был с реданом.
–7-
…На следующий день я проснулся до зари. "Соколик" лежал в спальне на широком подоконнике, укутанный в рапс. Я уже не беспокоился, что солнце ему может навредить. Как травянистое растение "Соколик" – мандрагора был в своей стихии, в траве.
– Добрый Дэ-эн-эн! – пропел я мысленно "Соколику". У меня получилось мелодично. Солнца еще не было, надо успеть встретить его на улице, подумал я. "Соколик", полезай в карман, в какой хочешь, в правый, в левый, теперь я от тебя защищен.
Женщина, приехавшая на тарантасе с ящичками с горшочками цветов, меняла показания на цветочном календаре.
– Добрый Дэ-эн-эн! – я бодро поздоровался с нею. Сегодня она еще на один день приблизила меня ко дню рождения моего сына, спасибо.
– И вам всего доброго. – Женщина хорошо говорила по-русски. Я уже отошел от нее, как пришло решение по Соколику. " Посадить "Соколика" в цветник. Как-никак он ведь цветок.
Уговаривал я женщину долго, уже солнце поднялось из-за памятника Йиржи Подебрадского, цветочные часы показали шесть утра, и гном заколотил молоточком по шляпке гриба- мухомора.
– Разрешите его посадить, если не в цветы в календаре, то хотя бы в сквер к гномику. Он ведь растение, погибнет. Соколик волшебный, будет добро приносить отдыхающим.
Женщина только улыбалась, давно не встречалась с таким напором. "Ну а коли я, что решу» … стою до победного конца.
