– Я пойду? – пролепетала Лера, переставляя последнюю тарелку с обеденного стола на кухонный, откуда Игорь споро отправлял посуду в посудомойку.
– Подожди, – он толкнул дверцу машины коленом, сполоснул руки и притянул к себе девушку, наконец-то прижимая стройное, податливое тело к себе. Вдохнул глубоко, с удовольствием, скользя руками по спине, пояснице, опускаясь на ягодицы. – Спасибо тебе, – прошептал в шею, едва задевая кончиком языка гладкую кожу.
– Не за что…
– Лер, останься.
– Неудобно.
– Останься. Лер, прости меня.
– Перестань извиняться, – Лера нахмурилась. – Я не совершала подвиг, просто как-то неловко получилось…
– Мать тебе что-то сказала? – нахмурился Игорь. Естественно, сказала. И, конечно, в этом виноват он.
– Нет, что ты! Лидия Максимовна была очень… мила.
Мила она была. Кому-кому, а Игорю прекрасно известно, насколько «милой» она может быть. Максимально любезной, удушающе вежливой, как сталь ножа приставленного к горлу тупой стороной. Не опасно, но давит, холодит внутренности, заставляя сжиматься в комок нервную систему. Многолетняя выдержка педагога высшей школы, умеющего одним взглядом сравнять человека с плинтусом. А Лера… Господи, она молоденькая совсем, откуда взяться иммунитету на металл в интонациях и взгляде.
– Прости.
– Ещё раз скажешь «прости», и я точно уйду! – фыркнула Лера, попятившись спиной к стеллажу в зоне отдыха. Когда-то это пространство задумывалось как территория для взрослых, сейчас на нижних полках стеллажа, диване, тумбе под телевизором была россыпь игрушек, фломастеров, рисунков, кусков пластилина и полимерной глины.
– Молчу! – он поднял руки в сдающемся жесте. Никаких «прости». Всё, что угодно, лишь бы она осталась. Он хотел времени с Лерой, хотел видеть её, чувствовать, осязать. Показал взглядом, чтобы Лера шла за ним, и она пошла. Нахмурившись, вздохнув, но пошла.
Первый этаж достаточно просторный, чтобы удалось пронести Лису и Лину из ванной комнаты, не акцентируя внимание на присутствии Леры. А мать… перетопчется. Потом он даст ей возможность сказать ему всё, что она думает, развернуться недовольной душеньке, если необходимо. Усадил девушку на диван у панорамного окна, попросил максимум полчаса, она послушно кивнула, всё ещё одаривая неодобряющим взглядом.
После душа отнёс Лису с Линой в детскую. Лису на левой руке, Лину на правой. Он уже не помнил, когда появилась такая последовательность. Даже по отдельности он поднимал Лину правой рукой, а Лису левой. Мышечная память. Пришлось побороться с нежеланием принимать лекарства, пообещать, что пепси-кола и пицца, о которых всё-таки вспомнили, будут на завтрак, поторговаться из-за страниц обязательного чтения сказки на ночь, зато выходил он из комнаты, когда два носика сопели в унисон.
Спустился вниз, мать собиралась, топталась в дверях, приноравливая широкий шарф, и подкрашивала губы.
– Тебя довезти?
– Во-первых, у тебя гости, – она многозначительно посмотрела на Леру, вжавшуюся в подушки дивана, точно мечтающую превратиться в хамелеона и замаскироваться под часть интерьера. – А во-вторых, существует такси, – крутанула смартфоном перед носом сына.
– Я провожу, – отрезал он, открывая дверь, выходя на лестничную площадку, практически выталкивая мать.
– До свидания, Лерочка! – полушёпотом, якобы чтобы не разбудить детей, проговорила мать.
– До свидания, – послышался сдавленный ответ.
– Мам, что ты делаешь? – уставился он на недовольную женщину, плотно закрыв за собой дверь. – Тебе не кажется, что человек, как минимум, выручивший твоего сына и твоих внучек в сложной ситуации, достоин человеческого отношения, а?!
– Минимум?
– Да, минимум!
– А максимум?
– Максимум – она мне дорога.
– Дорога, значит?
– Мам, ты хочешь, чтобы я тут, перед тобой, растёкся в признаниях любви к Валерии? Хорошо. Я влюблён, она дорога мне. Довольна?
– Я переживаю за тебя! За девчонок переживаю! Прилетаю, а тут она, эта твоя Лера, хозяйничает, как у себя дома! Я не говорю тебе «подумай о себе», ясно, что именно о себе ты и думаешь, – мать всполошенно вскинула руки. – О детях подумай!
– Думаю я о детях, думаю. Что дало тебе основания сомневаться в этом? Я о них двадцать четыре на семь думаю, за себя и за их мать. Но я живой человек, мам. И Лера… она… – он не привык делиться личными переживаниями с матерью, а она имела свойство придавливать в себе эмпатию, когда ей необходимо. Защитная функция не самой счастливой в личной жизни женщины. Игорь отлично понимал это, но впускать на свою территорию материнское недовольство не собирался.
– Она юная, слишком молодая, она…
– Да, молодая, красивая, умная, добросердечная, домовитая, – усмехнулся, вспомнив шутливое: «хочу показать свою домовитость». – Сделай усилие над собой, постарайся принять ситуацию такой, какая она есть.
– А какая она есть, Игорь?
– Неопределённая. Пока, – ответил он со вздохом. – Но я всеми силами стремлюсь к определённости, пожалуйста, не мешай мне. Нам не мешай.
– Как бы тебе не пришлось жалеть!
– Значит, буду жалеть. Сильнее я буду жалеть, если не дам нам с Лерой шанс.
