В гору полностью

Эрик остановился и, насколько это позволяла звездная осенняя ночь, пристально и долго смотрел девушке в глаза.

— Мирдза, у меня не хватает слов сказать, как я тебя люблю, — проговорил он наконец. — Я знаю, что с фронта могу и не вернуться. Или вернуться искалеченным.

— Эрик, молчи! — воскликнула Мирдза. — Ты не смеешь говорить о смерти. Я не могу этого слушать. Потому что слишком люблю. И каким бы ты ни пришел — без рук, без ног, — я навсегда останусь с тобой.

— Какое счастье, что я тебя встретил сегодня вечером, — тихо и радостно сказал Эрик.

— Ты не знаешь, почему это произошло? Я ведь хотела идти к тебе, — произнесла Мирдза.

— Ты? Ко мне?

— Но не дошла бы. На опушке леса у меня снова не хватило смелости, — засмеялась Мирдза. — Эрик, я становлюсь себе смешной. Я сегодня такая сентиментальная. Ни за что не узнала бы себя, если бы кто-нибудь изобразил меня в таком виде.

— Что же тогда мне сказать? — Эрик заразился ее веселостью. — Я уже третий день сентиментален.

— Да, но я ведь комсомолка, и мне, наверное, надо быть более уравновешенной, — сказала Мирдза серьезным тоном.

В ту ночь они долго гуляли по дороге, то в одну, то в другую сторону, и оба чувствовали, что хорошо и без слов, без обещаний. Блеклое небо часто прорезали падающие звезды, и Мирдза вспомнила давнишнее поверье: когда падает звезда, надо что-нибудь пожелать и это исполнится.

«Хочу, чтобы ты, любимый, вернулся целым и невредимым с поля боя! — пожелала она себе и посмеялась над собою: ведь это только суеверие. — Ну, ладно, пусть уж в эту ночь моя сентиментальность дополнится верой в приметы, — простила она себе. — Переболею сразу всеми болезнями и завтра буду совсем здоровой».

Сырость начала проникать сквозь одежду, и Эрик забеспокоился, как бы Мирдза не простудилась. Обняв за плечи, он проводил ее через рощу и тихо, но твердо сказал:

— А теперь тебе нужно идти домой.

Мирдза поняла, что твердость в голосе относилась больше к нему самому: разве ему легко будет одному возвращаться через рощу, по которой они только что шли вдвоем? Она легко обхватила его голову руками, погладила холодные щеки. Непроизвольно их губы соединились в первом поцелуе. После этого они больше не сказали друг другу ни слова. Каждый ушел в свою сторону, полный счастьем первой чистой любви.

— Я должен вернуться. Я вернусь, — говорил себе Эрик, медленно шагая через рощу.

— Что со мной случилось? — удивлялась Мирдза, приглаживая влажные волосы. — Завтра же я пойду к Зенте и стану прежней Мирдзой.

Хотя утро было сырое и облачное, Мирдза проснулась веселой и ликующей. Было еще рано, мать спала.

— Пусть поспит, бедняжка, — решила Мирдза и тихо выскользнула из комнаты. Сняв с изгороди подойник, она направилась в хлев доить корову. Пусть мать отдохнет — ей хотелось кого-нибудь пожалеть, быть доброй, сделать больше, чем в другие дни.

Когда Мирдза с полным подойником вернулась на кухню, мать уже встала и натягивала толстые шерстяные чулки.

— Что ты сегодня так рано поднялась? — спросила она. — Ведь вчера так поздно легла. Как ты можешь ходить так легко одетой. Прямо дрожь пробирает, когда на тебя смотришь. Такое пасмурное утро.

— Мамочка, ведь за тучами солнце. Когда это знаешь и не забываешь, то от этого может стать тепло, — ответила Мирдза, процеживая молоко.

— Хорошо, пока человек молод, — вздохнула мать. — Если и бывают заботы, то они быстрее проходят. Как грозовой дождь. То льет так, что кажется, весь мир затопит, то засверкает солнце еще ярче прежнего. А заботы в старости — как осень. Начнет моросить — день, два, неделю и месяц подряд.

— Мамочка, милая, — обняла Мирдза мать и помогла ей подняться. — Сердце надо сохранить молодым, тогда человек никогда не состарится.

— Я уже и так сердита на свое сердце, — болезненно улыбнулась мать. — Себе надоела, не говоря уже о других. Иногда я думаю: неужели все эти слезы, пролитые матерями за войну, когда-нибудь не отольются ее зачинщикам?

— Это так и будет, — ответила Мирдза. — Им гибели не избежать.

— Хотя погибших сыновей мы уже не вернем, — продолжала мать, — а все-таки как бы легче станет. Воздух станет чище.

— Мы сегодня будем картошку копать или отдохнем? — вдруг спросила Мирдза, вспомнив вчерашнее решение пойти к Зенте.

— Много ли там ее осталось, — ответила мать. — Последние борозды закончу завтра. Хотела сегодня, в воскресенье, связать отцу перчатки. Наступит зима, на руки нечего надеть.

— Тогда я, может, сбегаю к Зенте? Давно уж с нею не виделась. Я отлучусь ненадолго. — Мирдза и просила, и извинялась, чтобы мать не подумала, что дочь от нее бежит, оставляет одну.

— Иди, иди, дочка, к молодежи, — спокойно согласилась мать. — Я уж подомовничаю.

За усадьбой Саркалисов Мирдза встретила парикмахершу Лисман с корзинкой в руках. Как всегда, улыбающаяся, приветливая парикмахерша остановилась и принялась рассказывать, что почтовая барышня послала ее к Саркалиене за продуктами. Дала письмо, деньги и список, что ей нужно.