Выше ужо упоминалось о том, что в тяжелейшем бою у деревни Крутицы без вести пропал комиссар нашего полка старший политрук Алексей Лазаревич Иванов. Нам долго не удавалось узнать что-либо о нем. Но однажды в наше расположение явился боец-пехотинец, бежавший из фашистского плена. Он-то и рассказал нам о последних минутах жизни старшего политрука А. Л. Иванова.
Дело было так. В самый разгар боя у деревни Крутицы, когда наш батальон оказался в исключительно трудном положении, комиссар полка решил во что бы то ни стало пробраться к нам, личным примером воодушевить бойцов и командиров батальона на новые ратные подвиги. Он, конечно, даже и не предполагал, что в тыл полка уже просочились группы вражеских автоматчиков. На одну из таких групп Алексей Лазаревич и натолкнулся при подходе к Крутицам.
Гитлеровцы решили взять его живым. Не ведая, что перед ними не рядовой боец, а комиссар — один из тех людей, которых они особенно люто ненавидели, а еще сильнее боялись, фашисты еще издали стали кричать ему:
— Эй, рус! Москва капут, сдавайсь!
Но в ответ старший политрук Иванов полоснул но гитлеровцам из автомата. Те тоже открыли огонь.
Пули щелкали по кустарнику, хлюпали по грязи. Алексей Лазаревич отполз от дороги, втиснулся в неглубокую канавку и оттуда вновь послал очередь в фашистов. И так на все их предложения: «Рус, сдавайсь! Москва капут» — комиссар полка отвечал свинцом.
Но вот опустели диски, в пистолетной обойме остались всего лишь два патрона.
— Один вам, другой — мне, — сказал вслух старший политрук А. Л. Иванов, тщательно целясь в долговязого эсэсовца, который был к нему ближе других.
Резким хлопком прозвучал выстрел — и фашист с маху рухнул на дорогу.
Теперь — последний патрон…
Комиссар полка уже поднес было пистолет к виску, но в этот момент раздалась близкая автоматная очередь…
Очнулся Алексей Лазаревич в каком-то сарае. Первое, что услышал, были стоны. С трудом разлепил веки и увидел лежавших вповалку на грязном полу наших бойцов. Многие из них были ранены.
Из-за неплотно прикрытой двери сарая доносились чужая гортанная речь, громкий самодовольный смех, пиликанье губных гармошек.
Значит, плен…
Попробовал встать, но острая боль опять опрокинула навзничь, и комиссар полка впал в забытье.
Сколько пролежал так, не помнил. Очнулся оттого, что в сарай вошел здоровенный, краснорожий эсэсовец. Равнодушным взглядом окинув раненых советских бойцов, он, выставив перед собой толстый указательный палец, сказал:
— Пук, пук! Стреляйт! — И загоготал утробным, екающим смехом.
— Сволочь! — послышался в ответ чей-то выкрик.
— Вас? — насторожился эсэсовец. Он, конечно, не понял смысла сказанного, но догадался, что бросили ему что-то оскорбительное.
— Показал бы я тебе, рыло фашистское, если бы не осколок в ноге, — снова прозвучал тот же голос.
Эсэсовец теперь, видимо, заметил говорившего и направился в угол сарая. Он не счел даже нужным обходить лежащих на его пути раненых, пер напролом, наступая коваными сапогами на людей.
— Не смей! — собрав в себе все силы, крикнул ему старший политрук А. Л. Иванов. — Не смей, мразь!
Крик получился тихим — во рту все спеклось от жажды. Но эсэсовец его услышал. Изобразив на свекольном лице удивление, он подошел к Иванову, постоял над ним, наблюдая, как тот в отчаянной ярости пытается встать, затем с силой ударил его ногой в живот.
Комиссар опрокинулся, но тут же сделал еще одно усилие подняться. Второй удар швырнул его навзничь. Затем эсэсовец в бешенстве рванул комиссара за ватник. Тот треснул, и на открывшемся рукаве гимнастерки фашист увидел пятиконечную звезду.
— О, комиссар! — опешил гитлеровец и кинулся к выходу, успев, видимо, заметить, как к нему сразу же угрожающе придвинулись раненые — все, кто мог еще хотя бы ползти.
Через несколько минут в сарай ввалилась целая толпа эсэсовцев. Во главе их был уже офицер. Они кинулись на старшего политрука Иванова, стали бить его прикладами, пинать сапогами. Потом сорвали с него одежду, выволокли на улицу и бросили в стылую дорожную грязь. Офицер взял документы комиссара, брезгливо морщась, открыл партийный билет, прочитал по слогам:
— Ифанофф…
Он, этот выкормыш гитлеровского рейха, не мог, конечно, знать, что на таких вот Ивановых вся наша Россия держится. Потому высокомерно глядел на зверски избитого, раненого комиссара, ожидая прочитать в его глазах мольбу о пощаде, смирение, страх.
Но увидел там только жгучую ненависть. А потом его слух резанул громкий комиссарский выкрик:
— Вы подохнете, подохнете как собаки! Красная Армия раздавит вас, смешает с землей!
— Что это он говорит? — спросил офицер у стоявшего рядом переводчика.
Тот несколько замешкался, боясь перевести слова этого распластанного посреди дороги человека.
И тут гитлеровский офицер увидел, что комиссар встает.
— Что он сказал?! — снова закричал эсэсовец, лихорадочно расстегивая кобуру пистолета.
— Он сказал… — переводчик опять запнулся. Но потом повторил только последние слова комиссара: — Он сказал, что Красная Армия раздавит нас, смешает с землей…
